Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Я пошатнулся. Схватился за колонну — холодный камень под пальцами помог заземлиться.

— Фильтруй, — раздался спокойный голос Силаса. — Одна аура. Выбери кого-то одного. Не пытайся охватить всё — это ошибка новичков. Сконцентрируйся на одной точке и расширяйся от неё.

Я выдохнул. Сконцентрировался. Выбрал ближайшую ауру — молодую женщину с корзиной яиц у ног, стоявшую в пятнадцати метрах от нас. Её физическое тело было обычным: простое платье, платок на голове, натруженные руки с обломанными ногтями. Но аура…

Её аура была бледно-голубой — основной фон спокойствия. Поверх него — жёлтые прожилки: она подсчитывала выручку, прикидывала, хватит ли денег на новую прялку. Где-то в глубине — розовое пятно: любовь к мужу, простому пекарю, чей образ промелькнул в её мыслях, когда она посмотрела на восток — туда, где стояла пекарня. Серый налёт на правом плече — боль в суставе от многолетнего ношения корзины. Здоровье — хорошее. Страха — почти ноль. Она была… нормальной. Счастливой в своей простоте.

— Опиши, — сказал Силас.

Я описал то, что видел. Он кивнул.

— Теперь — другой. Дальше. Торговец рыбой, вон тот, в грязном фартуке.

Я переключился. Старик. Шестьдесят три — возраст читался в замедленной, вязкой пульсации ауры. Основной фон — коричневый (усталость — хроническая, накопленная десятилетиями), с серыми пятнами (боль в спине — межпозвоночная грыжа, я вдруг понял это с уверенностью, которую не мог объяснить). Лёгкие красные искры — он злился на конкурента, молодого парня тремя лотками дальше, который переманивал покупателей. Но злость была поверхностной — привычной, почти ритуальной. Глубже, под слоями усталости и злости, пряталась бледно-голубая нить — любовь к внуку. Мальчик, лет семи, с деревянным мечом, который дед вырезал ему в прошлом году. Этот образ пульсировал в центре ауры, как сердце, качающее жизнь.

— Хорошо. Третий. Стражник у входа на площадь.

Я переключился. Стражник — крупный мужчина с дубиной на поясе и выражением скучающей злобы на лице. Его аура была агрессивной — оранжево-красной, с тёмными, почти чёрными прожилками, бегущими от центра к периферии. Он не просто злился — он искал повод. Хотел ударить кого-то — неважно кого, просто ударить, почувствовать, как хрустнет чужая кость под кулаком. Это была не ярость — это был голод. Не крови — насилия.

А в центре ауры — чёрное пятно. Не такое, как у Силаса (следы Диаблери) и не такое, как у гуля-убийцы (отпечаток человеческого греха). Это было… свежее. Мужчина убил в драке — не на службе, по пьяни, случайно. Удар дубиной по голове собутыльника. Он не хотел убивать — но убил. И теперь это пятно росло, питаясь его страхом разоблачения, превращая страх в агрессию, агрессию — в новые преступления. Классический цикл насилия.

— Другого, — сказал Силас.

Я перебирал ауры, как карты в колоде. И постепенно — с каждой минутой — фильтрация становилась легче. Я научился «переключать каналы»: выбирать одну ауру, усиливать её сигнал, приглушая остальные. Сначала это занимало пять секунд. Потом — три. Потом — одну.

Метагеймер анализировал: «Фильтр применяется не оптический — эмпатический. Я не "смотрю" на ауры — я "настраиваюсь" на них. Как радиоприёмник: вместо того чтобы пытаться слушать все станции одновременно, я кручу ручку настройки и выцепляю одну частоту. Чем уже полоса пропускания — тем чище сигнал. Логично.»

— Хорошо, — сказал Силас. — Теперь — самое важное. Ищи тех, кто знает.

— Знает о чём?

— О нас. О вампирах. О Маскараде.

Я переключил восприятие в режим поиска. Это было сложнее — не просто смотреть на отдельные ауры, а сканировать толпу на предмет специфического признака. Силас объяснил мне теорию ещё в Роще: ауры людей, которые знали о сверхъестественном, несли особый отпечаток — тёмно-фиолетовый, почти сиреневый оттенок. Цвет знания, смешанного со страхом. Знание о вампирах меняло душу — добавляло к её спектру цвет, которого не было у обычных смертных.

Первого я нашёл через минуту. Мужчина в тёмном плаще, стоявший у лотка с тканями. Физически — непримечательный: средний рост, средний возраст, лицо, которое забываешь через секунду после того, как отводишь взгляд. Идеальная внешность для шпиона. Его аура пульсировала фиолетовым — но страх был слабым, привычным, почти рутинным. Он знал о вампирах давно. Служил им — не из страха, не из одержимости, а как наёмник. Выполнял поручения, получал плату, не задавал вопросов. Под фиолетовым слоем я различил серо-зелёный — цвет цинизма. Этот человек продавал информацию — кому угодно, включая вампиров. Мелкий информатор, не представляющий угрозы, но полезный для понимания того, как далеко раскинулась невидимая сеть осведомителей.

Второго — через три минуты. Женщина, торговавшая амулетами и «защитными» травами. Её лоток был накрыт тёмной тканью с вышитыми символами — крестами, кругами, какими-то рунами, — и от неё самой пахло не только чесноком и полынью, но и чем-то ещё. Церковным ладаном? Костью, перетёртой в порошок? Её аура была не фиолетовой — тёмно-бордовой, почти чёрной у краёв. Она не просто знала о вампирах — она их ненавидела. Не из страха — из убеждения. Религиозный фанатизм пульсировал в её ауре белыми прожилками — цвет веры, смешанный с багровым цветом охотничьего азарта.

Охотница. Инквизитор-одиночка. Смертная с ножом, святой водой и верой, которая заменяла ей всё — семью, дом, будущее.

Я указал на неё Силасу. Тот посмотрел — и впервые за вечер его аура чуть дрогнула: серебристая рябь интереса.

— Запомни её лицо, — сказал он негромко. — Она — агент Церкви. Одна из тех, кого называют «Охотниками». Пока — безобидна: ищет только слухи, собирает информацию. Но через год-два, если доживёт, станет проблемой. Такие, как она, не успокаиваются. Рано или поздно они находят настоящего вампира — и тогда либо убивают, либо умирают сами. Чаще второе, но осадочек остаётся. — Он помолчал. — Если встретишь её одну в тёмном переулке — не геройствуй. Докладывай мне. Мы не охотимся на охотников — это привлекает слишком много внимания. Но мы отслеживаем их.

— Понял.

— А теперь — смотри туда. — Силас указал на дальний конец рынка, где толпа редела и начинались тёмные переулки. — Видишь его?

Я посмотрел. Там стоял человек. Один. Прислонившись к стене заброшенной лавки, скрестив руки на груди. Одет, в отличие от большинства посетителей