Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

– Какая еще сестрица?

– Как какая? – удивленно воскликнул Карл Густав. – Конечно же, Мария Агнесса!

– Ах да, – припомнил царь, и на лицо его набежала легкая тень.

– Да, отец, она такая замечательная, умная, смелая и красивая! Она убежала от разбойников, сражалась с пиратами…

– Чего делала? – прервал излияния сына донельзя удивленный отец.

– Не удивляйтесь, ваше величество, – скупо улыбнулась герцогиня, – ваша старшая дочь, несмотря на юный возраст, весьма одаренная девочка. К тому же обладающая феноменальной способностью всегда находиться в самой гуще событий!

– А как там…

– Вы, вероятно, хотели спросить, как там фройляйн Рашке? – голос Катарины можно было мазать на хлеб вместо меда. – Впрочем, теперь ее правильнее называть – фрау фон Гершов и, кажется, она счастлива!

– Очень рад за нее, – буркнул в ответ Иван Федорович и выразительно посмотрел на Кароля, дескать, чего я еще не знаю?

– Ну, вы ведь простили моего брата, – немного смущенно пожал плечами тот.

– Ё… жики курносые! – только и смог сказать царь, перейдя на русский.

По лицу его было видно, что возникло множество вопросов, требовавших немедленного ответа, но сразу же поговорить с приближенными не получилось. К нему уже шел Филарет. Сняв с колен дочку, государь поднялся и сделал несколько шагов митрополиту навстречу. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, как будто примеряясь, куда ловчее ударить.

– Благослови, владыко! – нарушил молчание Иван Федорович.

– Бог благословит, – кротко ответил Романов, широко перекрестив всех присутствующих.

– Я полагал, ты с прочими пленными вернешься.

– Слышал я о том, что ты – царь православный, на всех переговорах требовал освобождения полоненных, – прогудел в ответ Филарет. – Зачтется сие добросердечие тебе на суде Божьем!

– На все Его воля, – отвечал ему государь, не переставая пристально смотреть на митрополита.

Тот понял невысказанный вопрос и, улыбнувшись в бороду, продолжил:

– Но также дошли до меня слухи, что ты много лет жил в разлуке с семьей своей. Грех это! Вот и навестил я твои вотчины в Неметчине.

– Вот как! Может, ты и супругу мою в православие перейти уговорил?

– Всякому овощу – свое время, государь. Жена твоя в вере тверда, а что инославная, так то – невелик грех. А вот царевича надо будет окрестить в греческой вере. Без того на Руси никак!

– Вот будем в Москве и займемся.

– Как повелишь.

– Что же, на том и порешим. Кстати, как тебе княжество-то мое?

– Мекленбург? Да ничего так, не хуже Ростова. Москва, правда, лучше!

– Ну-ну, – уловил намек царь. – Ладно, после еще побеседуем, а теперь прости, владыко, мне тут кое с кем потолковать надобно.

Рюмин, всегда отличавшийся тонким чутьем, был рядом, и едва царь отошел от митрополита, был тут как тут.

– Государь, – как бы невзначай спросил он, – а отчего ты с такой большой свитой на богомолье-то отправился?

– Да так, Климушка, – скупо улыбнулся в ответ Иван Федорович. – Тут один король совсем берега попутал. Корабли мои топить вздумал, послов захватывать… ну и, вообще, озорничает, сукин кот!

– Так ты на Копенгаген собрался?

– Да Господь с тобой, где я и где тот Копенгаген! Нет, дружище. Я ведь человек умеренный и, можно даже сказать – скромный. Так, решил тут один островок навестить.

– Эзель, что ли?

– Ага. Какой-то он бесхозный, что ли…

– Это дело богоугодное, – не стал перечить думный дьяк. – Вот только король Кристиан к моему похищению не причастен!

– А кто причастен, папа римский?

– Ну, зачем папа. И поближе у тебя, государь, «друзья» есть.

– Клим, ну что ты жилы тянешь, прямо скажи, чьих рук дело?

– Графа Юленшерны.

– Карла Юхана?

– Его! И дочку твою тоже он хотел похитить.

– И где же он прятался все это время?

– Ну, прятался-то он в Дании, это было. И король Кристиан его принял, но вот про дела его вряд ли знал!

– Знал, не знал… какая разница?! Датчане вообще в последнее время охамели паче всякой меры. На Белом море до того дошли, что рыбачьи карбасы топят да деревни по берегам разоряют.

– Так то – норвеги[223].

– А мне без разницы! Его подданные, его и ответ. К тому же у моих солдат на рожах не написано, кому они служат. Должок вернут и назад, а датчане пусть чухаются.

– Ну, так-то оно так…

– Кстати, что ты там про дочку мою толковал?

– Про Марию-то? Гром, а не девка, даром что мала еще!

– Что, правда?

– Не то слово! Неудивительно, что Катарина ее в Мекленбурге оставила. Побоялась, небось, что ее детей еще и не таким песням научит.

– Каким песням?

– А ты послушай, вон Карлушка с Женей напевают.

Иван Федорович с удивлением обернулся и увидел, что Карл Густав, Евгения и еще какой-то мальчик, только что к ним присоединившийся, дружно поют:

Moskau – fremd und geheimnisvoll,

Tuerme aus rotem Gold.

Kalt wie das Eis.

Moskau – doch wer dich wirklich kennt

Der weiss ein Feuer brennt,

In dir so heiss[224].

– Отец, тебе нравится эта песня? – с улыбкой спросил принц после окончания куплета.

– Очень! – хмыкнул тот в ответ и развернулся к Рюмину: – Кто, ты говоришь, научил?

Государево дело

«В семь тысяч сто двадцать седьмое лето Господне[225] ходил великий государь, царь и великий князь Иван Федорович в поход на нечестивых датчан, Христа забывших и по диавольскому наущению творивших разбой, непотребство и всякое разорение чинивших православным.

С Божьей помощью войско христолюбивого государя супостата одолело и воеводство датское на острове Эзель, именуемом также Саарема, разорило и разграбило. А великий государь брату своему королю Кристиану написал, что если тот хочет жить с ним в братской любви и полном согласии, то пусть не ходит больше войной на Русское царство, и тогда-де будет меж нами мир.

А коли он этого кроткого увещевания не послушает и в богомерзкой гордыне опять с войной пойдет, то пусть на себя одного пеняет, а хулы небесам возносить не смеет, ибо доселе оружие наше было счастливо, а если с нами Бог, то кто же на ны?»

– Что, так и написали? – хмыкнул я, дослушав чтение Клима Рюмина.

– Слово в слово, – подтвердил думный дьяк.

– Н-да, изящный стиль, что тут скажешь!

Глава Посольского приказа[226] в ответ только пожал плечами, дескать, не нами заведено, не нам и переиначивать. К тому же, по совести говоря, он прошедшим походом и сам доволен. Как-никак именно он в плену сидел, хоть и