Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

Сяньфэн, слишком утомленный утренними сборами, не обратил никакого внимания ни на наружную суету вокруг своего паланкина, ни на большее время следования до вожделенного Павильона. В голове его вяло, будто медузы у кромки берега, колыхались мысли о государственных делах.

Сводный брат правителя, энергичный и воинственный принц Гун, требовал предпринять немедленные меры – ударить разом и по заморским дьяволам, и по ненавистным тайпинам. Он заверял, что войска вполне способны на успешные действия, ведь разбить иноземцев в Гуанчжоу не составит труда. Пусть корабли англичан грозны, но на суше численный перевес на стороне императорской армии. А чтобы направить к берегам Поднебесной новые силы, белым варварам нужны время и средства. К тому же путь через множество морей изрядно истреплет их эскадры.

Сяньфэн не разделял боевого духа брата и склонялся к продолжению и без того затянутых переговоров, на которых из месяца в месяц применялась практика туманных обещаний, мнимых уступок или молчаливого игнорирования требований заморских наглецов. Иноземцы, будучи представителями молодой варварской культуры, стремились заполучить свое путем наскока и применения силы, и в этом с ними состязаться было бы опасно – технически белые дикари оказались развиты превосходно. Но душевным складом европейцы немногим превзошли малолетних детей – требовательные, жадные, своенравные и нетерпеливые, они явно терялись и запутывались в искусно сплетенной тактике переговоров, когда им сулили вожделенные сокровища, на деле оказывавшиеся миражами. Впрочем, император понимал, что бесконечно так длиться не может, и получил тому подтверждение – англичане и французы, не оставляя в покое юг Китая, уже встали на рейде неподалеку от Тяньцзина. А ведь от этого портового города до Пекина – всего три дня пути.

Но если стремления заморских дьяволов были ясны – ими двигала заурядная алчность, и посулы еще большей выгоды сдерживали их воинственность, то мятежники-чанмао доставляли правящей династии куда больше беспокойства. Восставшие крестьяне, возглавляемые сумасшедшим фанатиком, бывшим сельским учителем, ненавидели маньчжуров столь яростно, что могли объединиться с иноземцами для свержения императора.

«Тем из вас, – гласило воззвание длинноволосого главаря, объявившего себя воплощением бога, которому поклонялись европейцы, – кто сумеет схватить и привести собаку Сяньфэна или отрубить и доставить его голову, и тем, кто сможет схватить и обезглавить всех маньчжурских варваров, будут дарованы большие чины».

Россказнями про вселившегося в него бога неистовый мятежник Хун Сюцюань завораживал китайских простолюдинов и пытался заручиться поддержкой европейцев. Судя по донесениям, последнее у него выходило неплохо – армия тайпинов начала получать от англичан ружья и даже пушки. Лазутчики, проникавшие в лагерь бунтовщиков, возвращались далеко не все. Многих бдительные и подозрительные мятежники сумели раскусить, но еще большее число посланных двором разведчиков неожиданно переметнулись на сторону восставших. А те, кто возвращался, рассказывали удивительные вещи – будто бы иноземное божество действительно благоволило к предводителю бунтовщиков, наделяя его энергией невероятной силы. Говорили, что даже лицо вожака преобразилось от наложенной на него печати злого заморского духа и глаза его стали столь страшны, что Хун Сюцюань вынужден носить очки с черными стеклами.

От невеселых дум императора отвлек странный мелодичный звук, едва различимо доносившийся снаружи. Поначалу Сяньфэн решил, что это привычный шум в ушах и льющаяся вода фонтанов создали иллюзию, превратившись в сладкоголосое женское пение. Но быстро понял, что такого быть не может – слишком искусным казался голос.

Император прислушался. Затем отодвинул занавеску и без слов указал в ту сторону, откуда доносились чарующие звуки. Управляющий отдал команду евнухам, и те направились к воротам сада под названием Тень платанов.

«Надо же, во дворце есть еще одно место, название которого соответствует сути», – удивился Сяньфэн, разглядывая уголок, в котором никогда не бывал ранее. Широкие листья действительно давали тень, закрывая солнечные лучи – те едва пробивались сквозь густые кроны, теряли свой яростный напор и рассеянным ажуром падали на дорожки и гладь пруда. По стенам построек плясала изумрудная и янтарная светотень. На многочисленных клумбах пестрели цветы, их аромат витал в прохладном воздухе и приятно щекотал ноздри.

Обитатели сада при виде свиты и паланкина, раскрашенного в желтый императорский цвет, упали на колени там, где их застало появление столь неожиданных гостей. Служанки и наложницы склонились до земли, однако песня продолжала звучать, как ни в чем ни бывало. Нежный голосок доносился из внутреннего дворика одной из построек.

Жестом Сяньфэн приказал опустить паланкин. Ощутив неожиданный прилив сил и любопытства, словно вернулась рано утраченная молодость, император велел всем хранить молчание и крадучись отправился в дом. Там никого не было, обстановка оказалась довольно скромна, но зато жилище украшали рисунки и каллиграфия. Подойдя к одному из окон, Сяньфэн прочитал стихи о цветах и обратил внимание на подпись: не лишенными изящества мазками автор вывел свое имя – «Маленькая Орхидея».

Следуя за так взволновавшим его чудесным пением, император подошел к дверям, выходившим на задний дворик, и замер.

Спиной к нему, возле колодезной ограды из серого камня, прячась в тени сливовых деревьев, стояла девушка в красном халате. Угольно-черные волосы были собраны над изящной шеей, а в руке колыхался веер из белоснежных перьев – им певица плавно обмахивалась, покачиваясь и изгибаясь в такт мелодии.

Восхищенный Сяньфэн хотел было кашлянуть, чтобы она обернулась, – так ему захотелось увидеть ее лицо, но тут зазвучала новая песня. Император осторожно вышел на крыльцо, оперся о резные перила и принялся вслушиваться в слова. В куплете, искусно выводимом незнакомкой, в каждой строке менялись лишь один или два иероглифа, придавая произведению многозначительное наполнение.

Осенний месяц висит в пустоте, звучит мелодия флейты.

Месяц в пустоте словно играет, звуки флейты чисты.

В висящей пустоте играет флейта мелодию чистой обиды.

В пустоте звучит мелодия флейты, рождается чистая обида.

Заканчивая куплет, девушка грациозно изогнулась и плавно протянула к ветвям тонкую руку. Не успел Сяньфэн восхититься вслух прекрасным исполнением, как снова поразился – на ладонь певицы опустились две пичуги.

– Это удивительно! – не удержавшись, воскликнул император. – Ничего подобного я не слышал и не видел ранее!

Девушка вздрогнула и обернулась. Птички с писком сорвались с ее ладони и упорхнули, спрятавшись в кроне дерева. Сама певица упала на колени и, склонив голову, представилась:

– Недостойная наложница Орхидея, урожденная Ехэнара!

Сяньфэн, досадуя, что лица девушки опять не видно, велел ей поднять голову. Наложница повиновалась. Не смея встречаться взглядом с Десятитысячелетним господином, она смотрела на его колени, пряча глаза за густыми длинными ресницами.

Пораженный красотой Орхидеи и впечатленный искусством ее пения, император восторженно разглядывал ее, позабыв про все неприятности, что одолевали его совсем недавно.

– Посмотри на меня, – попросил он, удивляясь тому, как звучит его голос – ласково и робко, словно боясь отказа.

Новое потрясение ожидало его, когда наложница подняла взгляд и