Осторожно, волшебное! - Наталья Викторовна Соколова

Он рос молчуном, скрытным, вроде бы туповатым. Но внутри в нем медленно, т удно шла своя сложная работа, роились какие-то планы, проекты. Годам к пятнадцати он твердо решил, что, как только станет самостоятельным, займется розысками и непременно найдет кого-нибудь из родни. Во всех статьях и рассказах, которые он читал, герои всегда находили своих родственников или родственники находили их. Конец был неизменно благополучный. И часто при этом оказывалось, что живы отец и мать, которые числились погибшими. Тем более что у Вадика была и конкретная зацепка - неизвестно, откуда он это взял, как и от кого узнал, но в нем сидело твердое убеждение, что отец родился в Шадрин- ске или, во всяком случае, жил там долгое время.

Окончив (не без труда) семилетку, Вадик специально напросился ехать в Сибирь на уборку, хорошо поработал, прикопил деньжат, и на обратном пути ворчливый сивоусый начальник эшелона разрешил ему сойти в Шадринске навестить родню.

Начальнику эшелона Вадик соврал, что знает настоящую фамилию отца и даже адрес, чуть ли не письма получал от своих родичей и скорее всего останется у них на жительство.

- Попытай счастья,- сказал на прощанье начальник эшелона своим обычным ворчливым тоном,- Может, хорошие люди специальность подскажут, порядку научат. И оторвешься от теплой компании, а то, я смотрю, ты последнее время с самыми отпетыми в обнимку ходишь... Вон как оздоровел за лето, поширел, в тебе недобрая сила бродит. Смотри, сорвешься, парень!

И дал ему от себя красненькую - на обзаведение.

Шадринск был велик, никакой фамилии Вадик не знал, никуда не пошел разговаривать - смелости не хватило, просто устроился чернорабочим на стройку. Дома строили хозяйственным способом, Вадик не мог толком разобраться, что это значит, но быстро разобрался в другом - зарплату рабочим в срок не платили, подкидывали время от времени какие-то небольшие суммы в виде аванса, жить на это практически нельзя было. В бараке, где он поселился, его тут же обокрали дотла. Когда он пожаловался коменданту, тот только застонал. «Сами разбирайтесь, мне моя голова дорога».

Родни в Шадринске не нашлось, но отпетых парней и здесь хватало. Денег у них было невпроворот, они охотно выручали Вадика, изредка кормили его обедами, а чаще поили. Именно в те годы у Вадика сложилась привычка быть всегда полуголодным и полупьяным, именно тогда он и нажил язву желудка, которая окрасила его щеки серовато-землистым тоном.

Все мы знаем, много раз читали и слышали всякие объясняющие слова: «переходный возраст», «трудный характер», «упустили парня», «безотцовщина», «равнодушие окружающих», «влияние улицы». В сущности эти слова мало что объясняют,- точнее, не объясняют, почему в близких условиях, в схожей ситуации один благополучно проходит по скользкому краю обрыва, а другой срывается. Первый раз Вадик сел по пустякам, сел случайно - он хранил краденые вещи, вероятно догадываясь, но не зная точно, что они краденые, и не торопился сообщить следователю, от кого получил : чемодан. В камере нашлись хорошие учителя. Его быстро выпустили. Но дальше пошли дела посерьезнее. Старушка, у которой он теперь снимал угол и которая к нему от души привязалась за его заботливую немногословную доброту, горько плакала, упрашивала взяться за ум, сменить товарищей. Но ее слова до него не доходили, ее слабые руки с голубоватыми вьющимися венами соскальзывали с его поширев- ших, налитых силой плеч, не могла его удержать, сберечь от беды. Начиналась бурная полоса в его жизни.

Вадик выбрался. Вадик завязал, поставил точку. Уж кто- кто, а он не будет возвращаться к старым ошибкам, повторять пройденное. И еще другим поможет. Других сумеет вытащить...

Вадик нужен Никите, но его нет рядом. Уехал далеко и будет не скоро. Вы замечали? Как-то так получается, что когда люди нам особенно нужны, их нет около нас, они отсутствуют. Или Никите, который начал проходить суровую школу жизненных испытаний, надо узнать и эту суровую истину? Что ж, автор не будет облегчать его положение. Пусть все идет, как идет.

7

Звоню в Берендеев. Вызываю Савчука к пяти часам на переговорную.

В пять часов звонок. Снимаю трубку.

- Алло? Москва? Редакция? С вами будет говорить Берендеев. Берендеев на проводе.

- Редакция слушает.

Вместо стариковского мягкого покашливания Савчука - звучный девичий голос, свежий, полный жизни, не вмещающийся в трубку, певучий. Это неожиданно.

- Здравствуйте. Я от Савчука. Он меня просил...

Оказывается, Савчук заболел, жестокий приступ радикулита уложил его в постель. Был на рыбалке с полковником Ивановым, своим партизанским другом, поспал на росистой траве, вот его и скрючило. Никого не слушает, все думает, что он молоденький.

- Как там ваши древоточцы, еще не начали жрать дубы?

Смеется.

- Пока не начали. Но могут начать. На то они и древоточцы.

Хорошо понимает юмор. Подхватывает.

- Что ж будем делать?

- Их полковник Иванов припугнул. При нем вроде бы решили не рубить рощу. Во всяком случае, отложили. Но его уже нет, уехал... Словом, если опять зашевелятся, Савчук просил вам передать - он сразу даст телеграмму. Приезжайте от газеты.

- Постараюсь.

- Тут, знаете, смешная история... Провинциальный анекдот, стыдно даже рассказывать. Начальник видел дурной сон - а он верит снам, приметам, гаданию. Во сне его секли крапивой (очень больно) и приговаривали: «Не тронь дубы!» Он сказал жене, жена - кумушкам, весь Берендеев и узнал Хохочут над ним.

- Вы думаете, действительно сон подействовал?

- Ну, может быть, немного... Глубину глупости трудно измерить.

Знакомый оборот речи. Знакомый стиль. Я знаю корни, от которых все это идет.

- А вы ученица Савчука?

- Бывшая. Сейчас работаю.

Голос богатый, низкий. Контральто. Интересно, она поет? Что-то в тембре голоса, неуловимое, обаятельное, заставляет вспомнить про Обухову. Почему-то мне кажется, что девушка должна быть хороша собой. Любит, наверное, бродить по нолям, и ее распущенные пушистые волосы, с застрявшими соломинками, пахнут ромашкой и мятой (так пахнет в сенях дома Савчуков). Или она, коротко стриженная, как мальчишка, обожженная солнцем, скуластая и светлоглазая, ездит на лошади без седла, а прошлогодние выцветшие ситцевые платья все уже малы, трещат, расползаются в проймах.

- Как вас зовут?

- Если по паспорту, Любовь Петровна. Только меня так никто не зовет. Зовут Любой.

Что-то счастливое, солнечное, заразительно молодое в этом глубоком, сильном голосе, от которого дрожит мембрана. Мне видится маленький город, где деловито проносятся по главной улице гудящие озабоченные пчелы, где сладко пахнет липовым