Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

Это был крах. Глупый, пошлый, торгашеский крах Великой Идеи.

В голове промелькнула мысль менеджера из XXI века: «Кризис поставок. Нужно искать альтернативу». Но альтернативы не было. Химия XIX века не умела делать синтетику. Древесная целлюлоза? Технология еще не отработана, выход мизерный, качество — смерть расчету.

Оставался только один путь. Путь, от которого меня, человека правового государства будущего, коробило. Но здесь был 1811 год. И здесь на кону стояло выживание нации.

Я повернулся к Ивану Дмитриевичу.

— Списки есть?

Он моргнул, не понимая.

— Списки складов. Имена купцов. Адреса лабазов, где «мыши повесились», а на деле тюки лежат до потолка. Твои люди знают, где искать?

В его глазах мелькнуло понимание. И хищный, злой огонек.

— Знают, Егор Андреевич. Каждую нору знают. Только… без ордера губернатора, без высочайшего повеления… Это грабеж. Самоуправство. Под суд пойдем. Купцы — сословие влиятельное, вой поднимут до самого Петербурга. Скажут: «Воронцов беспредел чинит, честных людей разоряет».

— Плевать, — сказал я тихо.

Я вернулся к столу, взял чистый лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. Рука не дрожала.

— Пиши приказ, Иван Дмитриевич. От моего имени. Как уполномоченного по особым делам армии с чрезвычайными правами.

— Текст? — он подошел ближе, готовый запоминать.

— «Ввиду чрезвычайных обстоятельств военного времени… и угрозы безопасности Империи… объявляется реквизиция всех запасов хлопчатобумажной ткани и сырого хлопка, пригодного для нужд артиллерийского производства».

Я скрипнул пером, ставя размашистую подпись.

— Цену укажем государственную. Довоенную. Справедливую, но без спекулятивной накрутки. Векселя выпишем. Кто отдаст сам — получит деньги сразу. Кто будет прятать…

Я поднял голову и посмотрел на начальника тайной стражи тяжелым взглядом.

— … кто будет прятать — судить по законам военного времени. Как мародеров и пособников врага. С конфискацией имущества.

Иван Дмитриевич коротко свистнул сквозь зубы.

— Жестко, Егор Андреевич. Вы наживете себе врагов страшнее французов. Русское купечество обид не прощает. Сожрут.

— Пусть подавятся. — Я отшвырнул перо. — Если мы не заберем этот хлопок сейчас, Иван Дмитриевич, то через полгода его заберут французские интенданты. Бесплатно. А самих купцов вздернут на воротах их же лабазов.

Я встал и подошел к вешалке, снимая плащ.

— Поднимай людей. Бери казаков. Вскрывайте склады. Мне нужен этот хлопок. Завтра к утру первая партия должна быть в химическом цеху.

— А если запрутся? Если охрану выставят? — спросил он уже у двери.

— Ломай двери, — бросил я. — У нас есть пушки. Если надо — подгоним гаубицу к воротам купеческого собрания. Убедительный аргумент, не находишь?

Иван Дмитриевич усмехнулся — жуткой, холодной усмешкой профессионала, которому наконец-то развязали руки.

— Предельно убедительный, барин. Давай попробуем.

Он вышел.

Я остался стоять у темного окна. Где-то там, в ночи, Дурова скакала в Петербург спасать наши души. А я здесь, в Туле, готовился грабить собственный народ, чтобы этот же народ спасти.

Глава 19

Телеграфный аппарат в углу моего кабинета, укрытый теперь уже не куском промасленной кожи, а добротным деревянным коробом, выплюнул узкую бумажную ленту. Сомов, дежуривший у ключа сутками напролет, оторвал полоску дрожащими пальцами и протянул мне.

Текст был коротким. Лаконичным, как выстрел.

«Утверждаю. Действуйте по обстановке. В средствах не стесняю. Каменский».

Я перечитал эти скупые строки дважды. Глубоко выдохнул, чувствуя, как плечи, сведенные напряжением последних суток, немного расслабляются. Фельдмаршал не подвел. Старый вояка понял суть моего отчаянного запроса сквозь треск помех и несовершенство морзянки. Он дал мне власть. Страшную, безграничную власть мародера во имя спасения. Но с оглядкой.

— Иван Дмитриевич, — негромко окликнул я.

Глава Тайной канцелярии поднял голову от бумаг. Его серый сюртук сливался с полумраком кабинета, и только глаза блестели холодным светом.

— Получили? — спросил он, кивнув на ленту.

— Получил. — Я протянул ему бумажку. — Карт-бланш. Полный.

Он пробежал глазами текст, хмыкнул и аккуратно свернул ленту, пряча её в нагрудный карман.

— Этот клочок бумаги, Егор Андреевич, стоит сейчас дороже, чем вся наша артиллерия. Это индульгенция.

— Это приговор, — поправил я его, подходя к карте. — Приговор моему доброму имени и спокойствию московских лабазников. Поднимайте людей. Всех, кого сможете. Жандармов, казаков, ваших агентов.

Я ткнул пальцем в кружок, обозначающий Москву.

— Начинаем большую стирку. Мне нужен хлопок. Весь. До последнего фунта.

— Откуда начнем? — деловито спросил он, уже прикидывая логистику. — Склады Мануфактурной коллегии?

— Берите шире, — зло усмехнулся я. — Склады — это само собой. Трясите интендантство. У них там залежи постельного белья, которое годами гниет и списывается крысам на прокорм. Забирайте всё: простыни, наволочки, исподнее. Если ткань натуральная — в дело.

— Простыни… — Иван Дмитриевич покачал головой. — Армия будет спать на соломе?

— Лучше спать на соломе живым, чем в шелках мертвым. И это не всё. Гостиный двор. Охотный ряд. Частные лавки. Трясите купцов. Изымайте запасы парусины, миткаля, бязи.

— Вой поднимется до небес, — констатировал он без тени эмоций. — Вас назовут грабителем.

— Пусть называют хоть антихристом. Иван Дмитриевич, — я повернулся к нему, глядя в упор. — Если мы найдем модные ткани — батист, муслин, что там еще носят наши дамы? — забирайте и их. Мне плевать на узоры и вышивку. Кислоте всё равно, какого цвета тряпка, лишь бы это была чистая целлюлоза.

— Женщины вам этого не простят, — усмехнулся он уголком рта. — Оставить Россию без модного платья перед сезоном балов… Это пострашнее Наполеона будет.

— Когда французы войдут в Москву, балов не будет. Действуйте.

* * *

Началось то, что историки потом назовут «Великой Тряпичной Реквизицией», а современники в кулуарах шепотом именовали «безумством полковника Воронцова».

Отряды Тайной канцелярии, усиленные казачьими разъездами, нахлынули на склады как саранча. Я не видел этого своими глазами в Москве, но доклады стекались ко мне по телеграфу ежечасно. Вскрывались запечатанные сургучом двери купеческих амбаров, срывались замки с подвалов, где годами, ожидая повышения цен, лежали тюки с товаром.

Купцы падали в ноги, тыкали в нос гильдейскими грамотами, грозили жалобами Государыне. Некоторые, особо ушлые, пытались откупиться золотом. Но золото не стреляет. Золото не взрывается. Моим людям был дан жесткий приказ: взяток не брать, брать натуру.

В Туле, куда свозилась добыча со всей губернии, это выглядело как сюрреалистическая ярмарка.

К воротам нашего химического цеха потянулись обозы. Но везли они не руду, не уголь и не лес. Телеги ломились от пестрого, кричащего разнообразия.

Я стоял на эстакаде и смотрел, как грузчики вилами сбрасывают товар.

Вот полетели грубые солдатские простыни, желтоватые от времени, со штампами интендантства. Следом — тюки белоснежной парусины, предназначавшейся для флота, но какой-то умник решил придержать её для продажи на