Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

высоте полета снаряда температура еще ниже, чем у земли. Плюс встречный поток ледяного воздуха. Скорость — два звука. Металл выстывает мгновенно.

Животный жир загустел. Превратился в клей. В камень.

Вертушка, которая должна была от набегающего потока выкрутить предохранитель и взвести боек, просто не стронулась с места. Снаряд прилетел в цель невзведенным. Безопасным, как телеграфный столб.

— «Кашу маслом не испортишь», — горько усмехнулся я, выпрямляясь. — Народная мудрость, чтоб её…

— На морозе, Егор Андреевич, масло становится клеем, — констатировал Кулибин, протирая руки снегом, чтобы смыть жир, который мгновенно задубел на холоде. — Я же писал в спецификации: «Масло жидкое».

— А они решили, что жидкое — это дешево. Что мы сэкономить решили. И намазали «богатым».

Я посмотрел на ящики со снарядами, стоящие у орудий.

— Сколько у нас таких?

Иван Дмитриевич, подошедший к нам и слышавший разговор, достал блокнот.

— В этой партии — две тысячи штук. И еще три тысячи на подходе из Москвы. Весь боекомплект первой очереди.

Пять тысяч снарядов. Пять тысяч потенциальных болванок.

Если Наполеон нападет зимой — а с учетом искривления истории, это не исключено — мы будем кидать в него железками.

— Отправить назад? — спросил Иван Дмитриевич. — Пусть переделывают. Под суд мерзавцев.

— Времени нет! — рявкнул я. — Пока довезут до Москвы, пока разберутся, пока перемоют… Месяцы уйдут! А Каменский требует отправлять обоз образно уже вчера!

Я посмотрел на свои руки. Пальцы в перчатках покалывало от мороза.

— Возвращаем боекомплект на завод. В сборочный цех.

— Что делать будете? Новые точить некогда.

— Мыть будем, Иван Дмитриевич. Мыть.

* * *

Сборочный цех, обычно сияющий чистотой и порядком, превратился в предбанник преисподней. Только пахло здесь не серой, а щелоком.

Резкий, удушливый запах стоял такой плотной стеной, что казалось, можно вешать топор. Вентиляция не справлялась.

Мы согнали сюда всех. Токарей, слесарей, даже писарей из конторы. Две сотни человек.

Вдоль длинных столов стояли десятки разных ёмкостей — от ванн и тазов, до ведер и глубоких мисок — всего, во что можно было налить растворитель.

За каждым столом сидели люди. Бледные, с покрасневшими глазами, с лицами, обмотанными мокрыми тряпками — хоть какая-то защита.

Я сидел в третьем ряду, между Кулибиным и Архипом, молодым пареньком-учеником.

Передо мной стояло корыто со щелоком.

Процесс был тупым и до безобразия монотонным.

Взять взрыватель. Ключом отвернуть защитный колпак. Погрузить механизм в щелок.

Кисточкой, жесткой щетиной, вымывать загустевшее сало. Выскребать его из каждой щели, из каждой резьбы. Щелок сушил руки. Кожа на пальцах побелела, потрескалась, саднила немилосердно. Перчатки из «резиноида» растворялись со временем или рвались, приходилось работать голыми руками или в тряпичных, которые мгновенно промокали.

— Тщательнее, Архип, — хрипло сказал я, не поднимая головы. — Вон там, под пружиной. Вижу кусок.

— Стараюсь, — просипел парень, шмыгая носом.

Сам я уже почти не чувствовал кончиков пальцев. Они превратились в чужие деревяшки. Но мозг работал четко, фиксируя каждое движение.

Промыть, продуть мехом. Проверить на свет — нет ли желтизны.

И, наконец, священнодействия.

Кулибин ходил между рядами с драгоценной бутылью. В ней плескалось специальное масло. Костяное, очищенное, не густеющее даже при минус сорока. Он капал ровно одну каплю. Одну. На ось вертушки.

— Много нельзя, — приговаривал он, как мантру. — Капля — лекарство. Ложка — яд. Лишнее масло соберет пыль и снова заклинит.

Мы работали всю ночь и следующий день. И еще следующую ночь.

Люди падали от усталости прямо у столов, спали по часу, сидя на табуретах и привалившись к стене, и снова вставали к ваннам. Рвали на себе рубахи, чтобы делать новые повязки. Захар таскал ведра с горячим сбитнем, отпаивая обессилевших, но никто не ушел.

Никто не сказал: «Это не моя работа».

Потому что те четыре фонтанчика на снегу были нашим приговором. Каждый понимал: если мы не отмоем это проклятое сало сейчас, то завтра нас будут убивать, а мы не сможем ответить.

К рассвету третьего дня я взял в руки последний взрыватель из своей партии.

Руки тряслись мелкой дрожью — усталость брала свое. Я опустил латунный механизм в грязный, черный от смытого жира щелок.

Шорк-шорк кистью. Сало растворялось, всплывая мутными хлопьями.

Чисто.

Я продул механизм. Металл засиял тусклым, чистым блеском.

Кулибин подошел, капнул масло. Прокрутил вертушку пальцем. Она зажужжала тонко, легко, свободно, вращаясь по инерции несколько секунд.

— Готово, — тихо сказал он.

Я поднялся. Ноги затекли так, что я чуть не рухнул обратно.

В цеху стояла тишина. Только плеск жидкости да тяжелое дыхание сотен людей.

Горы ящиков с готовыми, чистыми, «зимними» взрывателями росли у стены.

— Все? — спросил я, обводя взглядом зал. Лица людей были серыми, как пепел, но в глазах светилось злое удовлетворение.

— Все пять тысяч, — подтвердил Иван Дмитриевич. Он тоже мыл. Его генеральский сюртук был заляпан пятнами, руки черные по локоть.

Я вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо, выбивая дурь из головы. Солнце вставало над Тулой, красное и холодное.

Я посмотрел на свои руки: распухшие, в цыпках и трещинах, которыми только что вручную перебрал гору смертоносного железа.

Нет в сложной технике мелочей. Нет «просто смазки». Любая ерунда, любая попытка сделать «как проще» или «как богаче» без понимания физики — это смерть.

Мороз — это великий аудитор. Он не берет взяток. Ему плевать на благие намерения.

— Отправляйте обоз, — сказал я Захару, стоявшему у дверей с тулупом в руках. — И напишите Каменскому. Батареи готовы к зимней войне.

Я вдохнул ледяной воздух полной грудью.

Мы сдали этот экзамен.

Глава 20

Я пытался оттереть щелок с рук, но это было бесполезно. Кожа превратилась в сухой пергамент — белесый, покрытый сеткой мелких трещин, которые саднили от любого прикосновения. Мы закончили. Пять тысяч взрывателей были вымыты, смазаны правильным маслом и уложены обратно в ящики.

Люди в цеху не расходились. Они сидели прямо на полу, прислонившись к верстакам, или спали, положив головы на столы, рядом с ваннами, полными черной жижи. Тишина стояла тяжелая, вязкая. Это была не тишина отдыха, а тишина полного истощения, когда нет сил даже радоваться окончанию каторжного труда.

Дверь конторы отворилась.

Я поднял тяжелый взгляд, ожидая увидеть Захара с очередным чайником сбитня или кого-то из мастеров с новой проблемой. Но на пороге стоял Иван Дмитриевич.

Глава Тайной канцелярии выглядел странно. Обычно сдержанный, застегнутый на все пуговицы человек-функция, сейчас он казался наэлектризованным. Его сюртук был расстегнут у ворота, а на губах играла улыбка.

Не вежливая полуулыбка царедворца. И не хищный оскал палача, который