Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 - Ник Тарасов

И вот, на сетке осталось Оно.

Не желтые опилки. И не серая грязь.

Это была влажная, белоснежная масса. Похожая на вату, только коротковолокнистую. Мягкая. Чистая.

Я взял комок в руку. Сжал. Вода стекла прозрачной струйкой.

— В сушилку, — хрипло сказал я. — Быстро.

Через два часа Ричард влетел в мой кабинет, держа в щипцах клочок ноздреватого, белого вещества.

— Горит! — заорал он с порога, забыв про этикет. — Егор Андреевич, оно горит!

Он поднес лучину.

ПШИК!

Белый комочек исчез в мгновенной, бездымной вспышке. Сгорел чище, чем лучший египетский хлопок. Без золы. Без остатка.

— Чистая целюлоза! — восторженно доложил Ричард. — Нитрация прошла идеально. Это лучше, чем тряпки! Это стабильнее!

Я рухнул в кресло, закрыл глаза. И расхохотался.

Лес. Бескрайний русский лес. Теперь каждое дерево, каждое полено, каждая щепка была патроном.

— Сворачивай реквизиции, — сказал я вошедшему следом Ивану Дмитриевичу. — И пиши в Уваровку, в другие артели. Пусть везут опилки. Все, что есть. И строим цех электролиза. Большой.

— А купцы? — спросил он, глядя на дымящийся пинцет Ричарда. — Они же всё еще воют.

— Пусть воют, — улыбнулся я. — Больше мы их трогать не будем. Мы только что научились делать порох из воздуха, воды и русского леса.

* * *

Ноябрь в России — это не осень. Это демоверсия ада, где вместо огня используется ледяная слякоть, а грешников стегают ветром, пропитанным иглами инея.

Зима в этом году решила не ждать календаря. Ударило резко, зло, сразу заковав грязь в бетонные колдобины и посеребрив стволы наших гаубиц инеем.

Я стоял на полигоне, кутаясь в воротник шинели, которая, казалось, грела не лучше ситцевой рубахи. Ветер швырял в лицо сухую снежную крупу.

В кармане лежала телеграмма от Каменского, пришедшая вчера вечером. Короткая, как удар хлыста: «Работайте. На Петербург не оглядывайтесь. Мне нужен результат».

Старик рисковал всем. Если мы провалимся, если «чудо-оружие» замерзнет и превратится в металлолом — его съедят заживо придворные шакалы. И нас вместе с ним.

— Третья батарея к стрельбе готова! — прокричал сквозь ветер командир — молодой поручик с красным от мороза носом.

Глаза у парня горели. Ему плевать было на интриги Барклая. Ему дали в руки власть над громом, и он жаждал её применить.

— Цель — квадрат двенадцать! Дистанция — шесть верст! Осколочно-фугасным! Взыватель на удар!

Я смотрел вдаль. Шесть верст. Там, на заснеженном поле, чернели срубы, имитирующие вражеские укрепления.

Это была выборочная проверка. Мы взяли снаряды из новой партии. Той самой, что должна была обеспечить боекомплектом первые восемьдесят орудий. Взрыватели для них мы, ради ускорения темпа, заказали у московских часовщиков и механиков-частников — завод не справлялся с токаркой такой точности.

— Огонь! — скомандовал поручик.

Привычный, но от того не менее жуткий сухой треск разорвал морозный воздух. «ТРАК!»

Четыре ствола рявкнули почти синхронно, выплюнув смерть в свинцовое небо. Снаряды ушли с воем, вспарывая плотный воздух.

Я смотрел в цель. Секунды тянулись вязко, как застывший мед.

Сейчас. Сейчас там должны встать черные столбы разрывов. Сейчас бризантная мощь пироксилина разметает бревна в щепки, доказывая, что русскому гению плевать на минус двадцать по Цельсию.

Плюх. Плюх. Плюх. Плюх.

Я моргнул, глядя в оптику.

На белом снегу, вокруг мишеней, взметнулись четыре жалких фонтанчика мерзлой земли. Маленьких, аккуратных, словно кто-то бросил камни в воду.

И тишина.

Ни грома. Ни черного дыма. Ни разлетающихся бревен.

— Недолет? — неуверенно спросил Иван Дмитриевич, стоявший рядом. Он дышал в воротник, пытаясь согреться.

— Попадание, — мертвым голосом ответил я. — Снаряды легли в квадрат.

— А… где? — он сделал неопределенный жест рукой.

— Отказы, — выдохнул я, чувствуя, как холод пробирается не под шинель, а сразу в желудок. — Все четыре. Стопроцентный отказ.

Поручик на батарее замер, глядя на нас. Его лицо из красного стало белым.

— Еще залп! — рявкнул я, срывая голос. — Беглым! Еще четыре!

Может, случайность? Может, партия бракованная?

Снова треск выстрелов. Снова вой в небесах.

И снова — четыре глухих удара о землю. Как будто мы стреляли не высокотехнологичными снарядами, а пудовыми гирями.

Болванки. Мы стреляли бесполезными железными болванками.

Восемь снарядов. Восемь отказов.

— Отставить стрельбу! — скомандовал я.

Руки в перчатках дрожали. Это была катастрофа. Не просто брак — это был системный крах. Вся наша концепция дистанционной войны, вся эта математика смерти строилась на одном допущении: когда снаряд прилетает, он взрывается. Если он не взрывается — это просто очень дорогая и сложная катапульта.

— Иван Петрович, — позвал я Кулибина.

Старик стоял у лафета, черный как туча. Он уже всё понял.

— Едем туда, — бросил я. — На поле. Мне нужен один из этих снарядов. Неразорвавшийся.

— Опасно, Егор Андреевич, — тихо сказал Захар. — А ну как рванет, когда тронем? Затяжной выстрел…

— Не рванет, — зло отрезал я. — Там нечему рвать. Там что-то сдохло. И я должен знать, что именно, пока нас всех не расстреляли за вредительство.

* * *

Мы выкопали его из мерзлой земли ломами. Стальная сигара ушла в грунт на добрый сажень, пробив ледяную корку.

Снаряд лежал глубоко в снегу.

Кулибин присел над ним, вооружившись специальным ключом.

— Всем отойти! — скомандовал он. — Если я ошибусь, одной старой головой меньше станет. А вам еще войну выигрывать.

Я не отошел. Присел рядом.

— Крутите, Иван Петрович. Вместе делали, вместе и на воздух взлетим, если что.

Механик крякнул, накинул ключ на головную часть взрывателя. Налегли. Резьба, прихваченная морозом, подалась со скрежетом.

Кулибин аккуратно, словно вынимал иглу из глаза, вывинтил латунный стакан взрывателя.

Самого заряда мы не касались. Нас интересовал механизм. Вертушка. Боек. Пружина.

Иван Петрович поднес механизм к глазам. Щурился, пытаясь разглядеть детали в тусклом свете зимнего дня. Потом снял перчатку и голой, узловатой рукой коснулся крошечного пропеллера на носу взрывателя.

Попытался провернуть.

Ничего.

Он надавил сильнее. Лопасть гнулась, но ось стояла намертво.

— Заклинило? — спросил я. — Заусенец? Кривая фрезеровка?

Кулибин поднес взрыватель к носу. Понюхал. Потом лизнул кончик пальца и провел по оси вертушки.

— Сволочи… — прошептал он с каким-то даже восхищением. — Какие же старательные сволочи…

— В чем дело?

— Смазка, Егор Андреевич. — Старик сунул мне под нос деталь. — Гляньте.

Я пригляделся. В зазорах механизма действительно виднелась субстанция, похожая на застывший воск.

— Это что?

— Это, барин, лучшее гусиное сало. Или свиное нутряное. Высший сорт. Очищенное. — Кулибин сплюнул в снег. — Московские мастера… Хотели как лучше. Для казенного заказа не пожалели. Намазали от души, чтоб скользило мягко, чтоб ржа не поела.

До меня начало доходить.

В тепле, в московской мастерской, эта смазка работала идеально. Механизм крутился как по маслу. Но здесь…

На