Пробуждение - Роман Смирнов

в ноябре тридцать шестого. Я проверил — в ноябре тридцать шестого Тухачевский был в Лондоне, на похоронах короля Георга. Это официальный визит, есть фотографии, газетные публикации.

Сергей откинулся в кресле. Картина складывалась.

— Твой вывод?

Артузов помолчал, собираясь с духом.

— Документы — фальшивка, товарищ Сталин. Изготовлены либо германской разведкой с целью дезинформации, либо… — он замялся.

— Договаривай.

— Либо нашими органами. Техническая база позволяет. Мотив — очевиден.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — майское утро, зелень, птицы. Мирная картина, за которой скрывалась бездна.

— Если немцы, — сказал он, не оборачиваясь, — зачем им это?

— Ослабить нашу армию, товарищ Сталин. Тухачевский — один из лучших военных теоретиков. Его концепция глубокой операции опасна для вермахта. Убрать его руками НКВД — идеальный вариант.

— А если наши?

Артузов молчал. Ответ был очевиден, но произнести его вслух — значило подписать себе приговор.

— Можешь не отвечать, — Сергей обернулся. — Я и так знаю.

Он взял заключение, пролистал. Всё задокументировано, всё с доказательствами. Теперь у него было оружие против Ежова.

— Артур Христианович, ты хорошо поработал. Что хочешь в награду?

Артузов поднял глаза — измученные, но с проблеском надежды.

— Жизнь, товарищ Сталин. Свою и семьи.

— Будет. Что ещё?

— Работу. Настоящую работу, не… — он махнул рукой. — Не то, чем я занимался последние месяцы.

— Какую работу?

— Разведку, товарищ Сталин. Я знаю немцев, знаю их методы. Могу быть полезен.

Сергей думал. Артузов — ценный кадр, один из создателей советской разведки. В реальной истории — расстрелян в августе тридцать седьмого. Здесь — можно спасти.

— Хорошо. Пока останешься здесь, на даче. Позже — найдём применение. Но о нашем разговоре — никому. Это понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

— Иди отдыхай.

Артузов вышел. Сергей остался с заключением в руках.

Теперь — самое сложное. Убедить Политбюро. Остановить Ежова. Спасти Тухачевского.

И не погубить себя.

Восьмого мая Сергей вызвал Ворошилова.

Нарком обороны явился встревоженный — знал, зачем вызывают. Последние недели слухи о «военном заговоре» ползли по Москве, и Ворошилов, при всей своей ограниченности, понимал: если посыплются головы генералов, его голова — следующая.

— Садись, Климент Ефремович, — Сергей указал на кресло. — Разговор будет серьёзный.

Ворошилов сел — на краешек, готовый вскочить в любую секунду.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Что ты знаешь о деле Тухачевского?

Нарком побледнел.

— Ежов докладывал… есть материалы… немецкие источники…

— Я спрашиваю, что ты знаешь. Не что тебе докладывали.

Ворошилов замялся. Он был храбрым человеком — в бою. Но здесь, в кабинете Сталина, храбрость не помогала.

— Товарищ Сталин, я… мне трудно судить. Если органы говорят, что есть заговор…

— Органы говорят то, что им выгодно. Я спрашиваю тебя — ты веришь, что Тухачевский готовит переворот?

Пауза. Длинная, мучительная.

— Нет, — сказал Ворошилов наконец. — Не верю.

— Почему?

— Потому что он… он военный до мозга костей. Он думает о танках, о самолётах, о тактике. Не о политике. Я знаю его двадцать лет, товарищ Сталин. Он может быть высокомерным, может спорить, может раздражать. Но предатель… нет, не верю.

Сергей кивнул. Это было то, что он хотел услышать.

— А Якир? Уборевич?

— То же самое. Они — командиры. Хорошие командиры. Якир вывел округ в передовые, Уборевич — тактический гений. Зачем им заговор? Что они получат?

— Власть?

Ворошилов покачал головой.

— Какую власть, товарищ Сталин? Они и так командуют армиями. Что им ещё нужно? Кремль? Смешно. Они не политики, они солдаты.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Климент Ефремович, я покажу тебе кое-что. Но это — между нами. Ясно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— И никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов кивнул, подавшись вперёд.

Сергей положил на стол заключение Артузова. Ворошилов читал долго — шевелил губами, хмурился, возвращался к прочитанному.

Наконец поднял глаза.

— Это… это же значит…

— Это значит, что «немецкое досье» — фальшивка. Либо немцы нас провоцируют, либо кто-то из наших фабрикует дело.

Ворошилов молчал. На лице — смесь облегчения и ужаса. Облегчения — потому что его людей, возможно, не расстреляют. Ужаса — потому что он понял, кто стоит за фальшивкой.

— Ежов? — прошептал он.

— Не знаю, — сказал Сергей. — Пока не знаю. Но намерен выяснить.

— Что вы хотите от меня, товарищ Сталин?

— Поддержки. На Политбюро. Когда придёт время — я выступлю против этих обвинений. Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне.

Ворошилов выпрямился.

— Я с вами, товарищ Сталин. Армию не отдам.

— Хорошо. Пока — молчи. Никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов ушёл — быстрым шагом, почти бегом. Сергей смотрел ему вслед.

Один союзник есть. Слабый, ненадёжный — но союзник. Теперь — Молотов.

С Молотовым разговор был другим.

Они сидели вечером на даче, пили чай. Охрана — за дверью, Поскрёбышев — отпущен. Только двое.

— Вячеслав, — Сергей отставил чашку. — Нужен честный разговор.

Молотов отложил ложку, сцепил пальцы перед собой — жест, означавший полное внимание.

— О военных?

— О военных.

— Ежов давит. Требует санкции на аресты.

— Знаю. Что думаешь?

Молотов снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали.

— Думаю, что Ежов зарвался. Думаю, что «заговор» — удобный предлог убрать конкурентов. Думаю, что если мы уничтожим командный состав армии — через несколько лет пожалеем.

— Почему?

— Потому что война будет. С Германией, с Японией — неважно. Будет. И воевать придётся не Ежову, а тем, кого он сейчас хочет расстрелять.

Сергей смотрел на него. Молотов — прагматик, не идеалист. Он не против репрессий как таковых. Он против глупых репрессий, которые вредят государству.

Этого достаточно.

— У меня есть экспертиза, — сказал Сергей. — Немецкие документы — фальшивка.

— Кто делал экспертизу?

— Артузов.

— Артузов сам под следствием.

— Был. Теперь — под моей защитой.

Молотов надел очки, посмотрел внимательно.

— Ты идёшь против Ежова?

— Иду против глупости. Ежов уничтожает армию ради цифр в отчётах. Это недопустимо.

— Он будет сопротивляться.

— Будет. Поэтому мне нужна поддержка. Твоя, Ворошилова, Серго.

— А Каганович?

Сергей покачал головой.

— Каганович — флюгер. Куда ветер подует. Если мы будем сильнее — поддержит нас. Если Ежов — его.

Молотов кивнул.

— Что от меня нужно?

— На Политбюро