Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

и разбиться норовит. Вскоре обоз двинул по тракту обратно, к повороту на Каширу. И лишь конские трупы да бурые пятна напоминали о случившемся здесь бое. А после из лесу вышли волки, которые всегда приходят на запах крови.

Глава тринадцатая

Вологодский гость

Мы не успевали. Так мне казалось, когда я просиживал дни, а часто и ночи в воеводской избе за разбором многочисленных дел вместе с Пожарским, Мосальским, Репниным, а вскоре к нам присоединились и Валуев с Хованским, и князь Елецкий. Я был рад проверенным Смоленским походом, а после битвой под Москвой соратникам, потому что знал на них не только можно полностью положиться, но и понимал примерно какие дела можно переложить на их плечи. Хованский с Мининым решали все вопросы снабжения и авторитет князя частенько помогал там, где купеческого уже не хватало. Валуев почти безвылазно сидел на пушечном дворе вместе со Славой Паулиновым. Туда забредал и я, когда успевал, часто жертвуя сном или едой, мы недолго беседовали о пушках, порохе, ядрах, а заодно и о затинных пищалях, стоит ли их применять и дальше или лучше затинщиков переверстать в стрельцы да и дело с концом. Но ни к какому решению этого вопроса не пришли, а потому я оставил всё как есть.

И всё равно мы не успевали. Потому воевать придётся со шведами, а я слишком хорошо знаю, как они умеют воевать. Нам нужна толковая пехота, много хорошо обученной пехоты, потому что в первом же бою потери будут велики. Очень велики. Нам придётся столкнуться с серьёзным врагом, какого прежде давно уже не было у Великого княжества Московского, а после Русского царства. Это не татары, не литовцы, даже не ослабевшие ливонцы, которых добил Грозный. Это армия современная, опирающаяся на пехоту и артиллерию. И если с нарядом у нас полный порядок, как бы ни кипятился Паулинов, то вот по части пешей рати успехи, как мне казалось, были весьма скромные. Стрельцы хорошо воюют из-за укрытий, а Делагарди будет тащить нас в поле, потому что знает наши слабые стороны. Ратников же с долгими списами как ни натаскивали, а толк из них выйдет лишь после первых сражений, когда отсеются самые неумелые и трусливые. Ведь многие бегут не только с поля боя, но и после, не желая снова оказываться в этом чудовищном горниле. И я их отлично понимал. Не хватало начальных людей, несмотря на Тино Колладо с его испанцами и тех, кто прежде со мной ходил на Сигизмунда под Смоленск и бил его в Коломенском. Не хватало кованых кирас, которыми хотели обеспечить хотя бы первые две шеренги каждой сотни солдатского полка нового строя. Нижегородские кузнецы-бронники старались как могли, копировали те кирасы, что попали к ним как трофеи после разгрома поляков. Но даже работая на износ и за очень хорошую плату они не могли сделать больше, чем делали сейчас. А нужно было намного больше. Пока не во всех полках даже первую шеренгу обеспечить кирасами получалось. Да и стрельцы, которые хорошо воевали из-за укреплений, маневрировать вместе с пикинерами даже учиться не хотели, особенно из старых приказов, где иные чуть ли с Грозным на Казань ходили. Головы их как воевали как от отцов-дедов завещано, так и продолжать хотели. Иные даже мне на смотрах возражали, потому как людьми были родовитыми, пускай и по бедности лишь в стрельцах службу несли могли, и военного опыта имели куда больше моего.

— Ты сердца не держи на нас, княже, — говорили мне, — да только беготня вся эта не для нас. Мы встать можем да обстрелять всякого, кто подойдёт. Хоть бы и татарскую лаву. Коли за рогатками, нам и татарва не страшна. Да твои свеи с долгими списами пока ещё до нас дотопают гусиным шагом, мы их дважды из пищалей перестреляем, как уток.

— Солдаты с долгими списами те же рогатки, — отвечал я, — только ходят сами и таскать их надобности нет. А свеи не просто так пойдут на вас, их пищальники, — так обычно называли шведских мушкетёров, чтобы не ровнять со стрельцами, — будут палить по вам так густо, что и головы не поднимете. А как конница наша налетит, они за пикинерами скроются. Вот так воевать теперь надобно, а не как прежде.

Меня выслушивали, кивали, но дальше этого дело не шло. Стрельцы упорно игнорировали команды, оставаясь на месте. И тогда я принял решение, которое не одобрили ни Пожарский, ни Мосальский, а вот воевавшие со мной прежде Елецкий с Хованским только покивали, соглашаясь. Потому что иного я не видел.

— Всех стрельцов старых приказов, — заявил я утром на совете в воеводской избе, — оставим в Нижнем и по городам раскидаем нести службу вместе с городовыми. Тех же, кто учиться способен, поведём с остальным ополчением. В солдатских полках нового строя в дополнение к сотням ратников с долгими списами будем набирать полусотни пищальников, что воевать по-новому готовы.

— Стрельцы-то, — проговорил Репнин, первым нашедшийся после моих слов, — они ж и уйти после такого могут. Время сейчас смутное, коли приказной голова решит, что не по пути приказу с ополчением, так и уйдут всем приказом.

— Исполать таким, — решительно ответил я. — Нечего кормить тех, кто и во время войны со свеями может уйти, а то и посередь битвы бросить всё и отступить с поля. Войско, которому веры нет, которое татарами подпирать надобно, чтоб не разбежалось, не нужно. Тем более что воевать мы вроде бы собираемся даже не за царя, а за само Отечество как оно есть.

Недовольство мой приказ, зачитанный по всем стрелецким слободам, которыми оброс Нижний Новгород с начала сбора ополчения, вызвал не просто недовольство. Это был настоящий бунт. Дьяков, что читали приказ, где просто выкидывали, а где и били так, что после только зубы по снежной слякоти собирай. Иные слободы заперлись и отказались пускать к себе хоть кого-то. Это был первый настолько серьёзный разлад в ополчении, что решать его мне пришлось самому.

Я ездил по слободам с небольшим отрядом дворян во главе, конечно же, с верным Зенбулатовым. Подъезжал к закрытым воротам и велел барабанить в них, даже если с той стороны грозили из пищали приласкать. Не приласкают, потому что если бы хотели — давно пальнули бы для острастки. Но по князю, да ещё с двором, не решились.

—