Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Никого из ополчения не гоню, — объяснял я приказным и сотенным головам, что выходили, чтобы выслушать меня. — Но война для нас новая, и ежели вы учиться ей не желаете, так и несите службу по-старому, как привычно. В городах, тамошних стрельцов вами укрепим, потому как на них надежда невеликая, а с вами вместе оборонять города от врага будет куда проще.

— Ты нам мёду в яд не лей, — подчас отвечали мне головы, — от войска отставляешь, по городам приказы раскидываешь, с городовыми стрельцами нас, приказных ровняешь.

— А что делать с вами ещё? — спрашивал в ответ я. — Раз желаете воевать по-старому, так только в городах и остаётся. Ну или коли осада выпадет того же Новгорода Великого или Пскова, что готов уже третьему вору крест целовать, тогда соберу приказы, посажу в закопи да туры,[1] из них вы воевать умеете.

Мрачно молчали стрелецкие головы, да нечего им возразить было.

— Враг нас в поле гнать станет, — продолжал я, — а в поле супротив него манёвр нужен, вы же манёвру учиться не желаете. Стоять на месте против татар да ляхов с литвою можно, противу свейской армии, не выйдет уже.

Ещё мрачней становились стрелецкие головы, да снова говорить ничего не говорили. Против шведов не воевали со времён Грозного, а тогда шведы были совсем не те, что сейчас, пожиже.

— Назавтра всех, — объявлял я перед тем как уехать, — всех, кто недоволен мной, приглашаю в воеводскую избу говорить без мест. Ежели кто не желает дале под началом моим в ополчении быть, пускай уходит, никакой кары и вины ему за это не будет, пускай бы и это сам приказной голова со всем приказом уйдёт.

На следующий день, с самого утра, я едва успел завтрак проглотить под присмотром Зенбулатова, который обратился в мою мамку, следя, чтобы я ел и хотя бы четыре часа спал, в воеводскую избу заявились приказные головы. Бородатые, в красивых кафтанах, с шитыми золотом поясами, все при саблях в дорогих ножнах и с рукоятками, украшенными костью и камнями.

— Ну натурально бояре, — рассмеялся я, глядя на них, переминающихся с ноги на ногу, не желая начинать говорить разговор. — Да не те, что в Москве сидят, — добавил я, понимая, что словом боярин сейчас друг друга ругают ругательски, — а те, что войска Грозного на Казань с Астраханью да на Полоцк водили.

Стрелецкие головы улыбались натянуто, шутка-то не бог весть какая, но раз шутит князь да ещё и воевода стоять с постными минами не стоит.

— Говорите, с чем пришли, — решительно заявил я. — Недосуг мне долго с вами говорить, в других делах тону, как в пучине морской.

Тут я ничуть не кривил душой, потому что дел с каждым днём только прибавлялось, и казалось, сколько их не переделай, сколько не реши, а поток новых и не думал иссякать.

— Рассылай наши приказы по городам, княже, — заявил мне стрелецкий голова из Шуи Фёдор Каблуков, — стары мы, чтоб по-новому воевать, а отчизне послужить ещё можем. Кои люди у нас из приказов желают из стрельцов в солдаты переверстаться, тем мы мешать не станем, на то приговор наш общий. Запретили даже отцам да братьям старшим детям их да меньших братьям преграду в том чинить.

— Благодарствую вам, господа головы приказные, — поднялся я на ноги и поклонился им. Стрельцы стали ещё неуверенней переминаться с ноги на ногу, чувствуя в моих словах и особенно в показном поклоне какой-то подвох, тайную издёвку, но я поспешил развеять их опасения: — Благодарность моя вам от всей души и поклон низкий за то, что не стали вы учинять смуту в ополчении нашем. Смута малая опасна так же как и великая. А коли готовы служить отчизне так, как умеете, за то и поклон мой вам от всего народа и от меня, воеводы.

Распрощавшись, стрелецкие головы поспешили покинуть воеводскую избу. Конечно, распределять по городам их будут довольно долго, но и сборы приказов дело небыстрое, так что готовиться к дроблению надо заранее, чтобы определить самим кому куда отправиться, когда в слободу придёт дьяк с грамоткой.

[1]Тур (тура, габион; франц. gabion от итал. gabbione — большая клетка), в фортификации цилиндрическая корзина без дна, сплетённая из хвороста и кольев, в которую засыпалась и утрамбовывалась земля. Поставленные в ряд туры применялись в качестве укрытия, стены, от пуль и снарядов противника. Также использовались для устройства насыпных укреплений (устанавливались под наклоном внутрь насыпи)

* * *

Когда же они ушли, ко забежал Репнин, тут же велев затворив за собой дверь. Это было настолько на него непохоже, что я не успел удивиться. Репнин же подошёл к столу и склонившись прямо к моему уху проговорил:

— Тебя воевода Иван Ульянов хочет видеть, — не очень понятно высказался он. — Говорит, дело у него до тебя.

— И какое дело у этого Ульянова ко мне может быть? — не понял я.

— Ты на тот год продал аглицким немцам через ихнего начального человека в Москве, Горсея, пушную казну, — ответил Репнин, — а теперь Ульянов с тобой вести дело желает, потому как ты всё по чести оценил и товара ни единого пупка не утаил.

Я отлично помнил большую меховую сделку, которую провёл перед самым началом Смоленского похода, позволившую мне оплатить наёмников Делагарди. Но как связан английский лорд Горсей, глава Московской компании, купивший их у меня, с неким Иваном Ульяновым я решительно не взять в толк, что и высказал Репнину.

— Да в том дело что тот Иван Ульянов, — пояснил воевода, — быть может, и Иван, да только Мерриком его кличут в аглицкой земле. Он тоже из Московской компании, заправляет в коей тот самый Горсей, что ещё при Грозном на Москве объявился и кому палаты поставили. Этот самый Меррик с детства у нас живёт, бороду не бреет, хоть и не православный, а в храм ходит к службе и русское платье носит, потому как к причастию допущен. Вот и зовётся у нас на русский лад Иваном Ульяновым.

— И чего он от меня хочет? — спросил я.

— Не сказал моим людям, — пожал плечами Репнин. — Приехал то ли из Вологды, то ли вовсе из Архангельского острога, с обозом железным,