Восхождение Морна. Том 5 - Сергей Леонидович Орлов

При этом Маша всё равно вздрогнула и отшатнулась на полшага, будто её хорошенько приложили.

— Ещё раз, — сказал я. — Чуть сильнее.

Павел снова посмотрел на Потапыча. Медведь уже приподнялся на передних лапах, и Гриша рядом с ним заметно напрягся, хотя держать медведя ему никто не поручал, да и не смог бы он этого сделать при всём желании.

— Бей!

Павел сглотнул, нервно дёрнул плечом, собрался с духом и ударил чуть крепче. На этот раз это уже напоминало удар, пусть и в исполнении человека, который мысленно уже писал завещание.

Маша снова вздрогнула, но на этот раз осталась стоять на месте. Глаза блестели, нижняя губа прикушена, руки по швам сжаты в кулачки, и всё тело натянуто, как струна, готовая лопнуть от одного лишнего прикосновения.

Потапыч рванулся с места. Гриша, стоявший рядом, отлетел в сторону, как пустой мешок, даже не успев понять, что произошло, а медведь уже преодолел половину расстояния до Маши.

— Потапыч, стоять! — рявкнул я.

Медведь затормозил, взрыв когтями глину, и уставился на меня. В маленьких глазках плескалась ярость, и на секунду я не был уверен, что команда сработает.

Но сработала.

Я подошёл к нему, медленно, не торопясь, давая ему время привыкнуть к тому, что я рядом и что я не угроза. Присел на корточки, положил ладонь на широкую тёплую морду и почувствовал, как под моими пальцами подрагивают мышцы, готовые в любой момент снова броситься вперёд. Потапыч заворчал, глухо и низко, но голову не отдёрнул, и я погладил его между глаз, там, где шерсть была короткой и мягкой, как у щенка.

— Послушай меня, мишка, — сказал я тихо, потому что на зверей нельзя давить криком, если хочешь, чтобы они тебя поняли, а не просто испугались. — Я знаю, что ты её любишь. Знаю, что хочешь её защитить. Но именно поэтому тебе нужно сейчас сидеть на месте и смотреть, потому что если она не научится принимать удары без тебя, однажды тебя рядом не окажется, и тогда ей будет по-настоящему плохо. Понимаешь? Не сейчас плохо, а потом. И по-настоящему.

Потапыч смотрел на меня, и я не знаю, сколько из моих слов он разобрал, но что-то он понял, потому что ворчание стихло, и напряжение начало медленно уходить из его тела, как воздух из проколотого мяча. Он перевёл взгляд на Машу, которая стояла в двадцати шагах и смотрела на нас со слезами в глазах, но всё же не звала его на помощь.

Потапыч тяжело фыркнул, обдав мне лицо горячим дыханием, которое пахло мёдом, после чего развернулся и потопал обратно на своё место. Улёгся, положил морду на лапы и продолжил следить за хозяйкой, давая понять каждым граммом своей медвежьей туши, что он здесь, он всё видит и его терпение не бесконечно.

Я поднялся с корточек и поймал себя на мысли, что фамильяры иногда понимают больше, чем люди. Половина моих бойцов не уловила бы сути с первого раза, а медведь уловил: не полез, не заупрямился, просто принял и отошёл. Хороший мишка. Умный мишка. Надо будет принести ему мёда вечером, заслужил.

— Павел, продолжаем, — сказал я, подходя обратно к ним. — Маша, дыши. Вдох через нос, выдох через рот. Не зажимайся.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Павел постепенно перестал коситься на медведя после каждого тычка и начал попадать ровнее, хотя рука у него по-прежнему заметно тормозила на подлёте, будто в последний момент какой-то внутренний голос орал ему «ты что делаешь, идиот, это же девочка».

Маша принимала. Молча, стиснув зубы, с лицом, на котором было написано всё, кроме удовольствия. После каждого тычка она вздрагивала, но каждый раз чуть меньше, чем в предыдущий, как маятник, который постепенно теряет амплитуду и начинает качаться всё ровнее.

Дар показывал знакомую картину: страх плавал вокруг шестидесяти процентов, иногда подпрыгивая до семидесяти на особенно удачном тычке, но между пиками проседал, и в этих просадках мелькало что-то новое, тихое и упрямое, как травинка, которую наклоняет ветер, а она раз за разом выпрямляется обратно.

А на двенадцатом ударе произошло то, ради чего всё затевалось.

Павел ударил привычно, вполсилы, в правое плечо. Маша вздрогнула, приняла, качнулась назад, как принимала все предыдущие, и замерла. Секунду стояла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом неожиданно шагнула вперёд.

Это был маленький шаг, сантиметров десять от силы. Но в её глазах, мокрых от непролитых слёз, мелькнуло что-то, чего я не видел там ни разу за всё время наших тренировок. Не храбрость, нет, до храбрости было ещё далеко. Скорее лёгкий, едва заметный азарт, как у ребёнка, который впервые в жизни разжал руки на качелях и вдруг понял, что не упал.

Она сама, скорее всего, даже не заметила ни шага, ни того, что изменилось в её взгляде, потому что тело двигалось без участия той части мозга, которая привыкла командовать «назад, назад, назад».

Но вот я это заметил.

А ещё заметил Потапыч. Медведь, который последние несколько минут лежал напряжённый, как сжатая пружина, готовый сорваться в любую секунду, вдруг опустил голову на лапы и закрыл глаза. Через связь с хозяйкой он чувствовал то, чего не смог бы объяснить словами ни один из стоявших на этой площадке: хозяйке не грозит опасность, хозяйка справляется, и ей можно позволить справляться самой.

— Достаточно, — сказал я.

Маша выдохнула так, будто только сейчас вспомнила, что можно дышать.

— Завтра продолжим, — добавил я. — Ты молодец, Маш, отлично справилась.

Она не ответила, только кивнула и отошла к Потапычу, который тут же поднялся ей навстречу и ткнулся мордой в ладонь. Маша обхватила его за шею и уткнулась лицом в бурую шерсть.

Данила вернулся через пятнадцать минут, и по его лицу сразу была понятно, что пернатого он не нашёл.

— Его нигде нет, — сказал он, даже не запыхавшись, хотя наверняка обежал всю Академию. — Я проверил вашу комнату, кухню, крышу, склад, даже подвал. Никого. Потом решил поговорить со стражником у ворот, и уже от него услышал, что Сизый прошёл через них примерно полтора часа назад.

Сизый, твою голубиную мать!

Полтора часа. За это время Сизый мог дойти до Нижнего Города, найти неприятности и влипнуть в них по самый клюв, потому что