Змий из 70х II - Сим Симович

— Вы помните Томаса Гоббса? — бессмертный плавно присел на корточки, совершенно не обращая внимания на лужу грязной воды в дюйме от дорогих ботинок. — Левиафан. Искусственное чудовище, созданное для обеспечения абсолютного порядка и прекращения войны всех против всех. Система, доктор, это и есть Левиафан. Огромный, безупречный механизм.

Тонкие пальцы в лайковой перчатке легко, почти ласково коснулись спутанных светлых волос гения.

— А вы попытались остановить шестерни Левиафана с помощью ржавой водопроводной трубы и кучки украденных чертежей. Какая трогательная, нелепая гордыня. Вы искренне верили, что умнее государства. Умнее вечности.

Куратор убрал руку и медленно выпрямился. Лицо Виктора выражало лишь холодную усталость исследователя, наблюдающего за агонией подопытной мыши.

— Жан-Поль Сартр утверждал, что человек проклят быть свободным, — голос Крида стал почти нежным. — Я снимаю с вас это проклятие. В этой камере у вас больше нет выбора. Нет ответственности. Вы тотально свободны в своем безумии. Наслаждайтесь этим подарком.

Фигура в синем костюме бесшумно скользнула за дверь.

Скрежет металла. Удар засова. И снова — плотная, удушливая тьма.

Змиенко остался один. Хирург начал ритмично раскачиваться, ударяясь затылком о холодный камень. В голове пульсировали обрывки чужих мыслей, намертво сплетаясь с собственным бредом.

— Слепая воля… смерть бога… диаметр трубы восемьдесят сантиметров… Левиафан… напор упадет… проклят быть свободным…

Сломленный врач тихо засмеялся. Жуткий смех перешел в булькающий кашель, а затем в протяжный, животный вой, навсегда потонувший в глухих бетонных перекрытиях бункера.

Абсолютная тьма карцера внезапно взорвалась ослепительно-белым светом операционной.

Ала выволокли из каменного мешка, бесцеремонно бросив на жесткое металлическое кресло. Широкие кожаные ремни намертво зафиксировали запястья и лодыжки блондина. Врач слабо дернулся, хрипя и жмурясь от невыносимого сияния бестеневых ламп.

Хирург больше не был похож на человека. Это была лишь дрожащая, перепачканная в собственной крови и грязи оболочка, внутри которой бился в агонии сошедший с ума разум. Змиенко монотонно бормотал обрывки формул, мешая их со стонами и бессвязным шепотом.

В поле зрения медленно, словно выплывая из молочного тумана, появился Виктор.

Куратор скинул пиджак, оставшись в безупречно белой, накрахмаленной сорочке с закатанными до локтей рукавами. В руках комитетчика мягко блеснул длинный стеклянный шприц, наполненный густой, перламутровой жидкостью.

— Вы когда-нибудь стояли в разрушенном храме, Альфонсо Исаевич? — тихий, обволакивающий баритон Крида легко перекрыл гул вентиляции.

Начальник отдела подошел вплотную к креслу. Тонкие, сильные пальцы жестко зафиксировали подбородок узника, заставляя его открыть безумные, помутневшие глаза и смотреть прямо на золотистые авиаторы.

— Ваш разум сейчас — это рассыпавшийся по каменному полу церковный витраж, — бессмертный блондин заговорил с пугающей, гипнотической ритмичностью. — Тысячи осколков. Обрывки вашей гордыни, вашей жалкой любви, вашего отчаянного страха. Прежний узор уничтожен. Икон больше нет.

Холодная игла плавно, безжалостно вошла в вену на шее пленника.

Виктор медленно надавил на поршень. Перламутровая сыворотка — сложнейший нейростимулятор, разработанный в недрах двадцать восьмого отдела, — устремилась прямиком к коре головного мозга доктора.

Змий выгнулся дугой. Кожаные ремни натянулись со скрипом. Мужчина захрипел, чувствуя, как жидкий огонь вливается в кровь, выжигая остатки бреда и заставляя нейроны вспыхивать с чудовищной, неестественной ясностью.

— Большинство людей так и остаются лежать в руинах, — Крид небрежно отбросил пустой шприц на металлический столик. — Но вы — слишком ценный материал, чтобы позволить вам просто сгнить. Я соберу ваш витраж заново. Своими руками.

Комитетчик взял влажное махровое полотенце и начал методично, с ледяной заботой стирать грязь и засохшую кровь с впалых щек гения. В каждом движении палача сквозила извращенная нежность мастера, реставрирующего сломанный инструмент.

— Мы возьмем эти осколки, Ал. Но мы не станем складывать из них лик святого, — шептал куратор, склоняясь к самому уху хирурга. — Святые бесполезны. Они умеют только страдать. Мы спаяем эти куски свинцом абсолютной целесообразности.

Препарат начал действовать. Хаотичная дрожь в теле Змиенко постепенно утихала. Бессвязное бормотание про дренажные трубы оборвалось. Дыхание врача стало глубоким, размеренным, почти машинным.

— Вы больше не сын парализованного старика. Вы не любовник красивых женщин. Вы не спаситель, — голос Виктора ввинчивался прямо в сознание, прошивая новые нейронные связи, словно стальные тросы. — Эмоции — это ржавчина. Сострадание — это дефект. Вы — идеальный скальпель в руке системы. Вы — тот, кто отсекает лишнее ради идеального порядка.

Ал замер. Фиалковые глаза пленника, еще минуту назад мутные от безумия, начали медленно проясняться. Но в них больше не было ни прежней надменной искры, ни человеческой боли. Это был абсолютно пустой, прозрачный взгляд. Взгляд идеального хирурга, в котором не осталось ничего, кроме пугающей, смертельной эффективности.

Крид отступил на шаг, удовлетворенно оглядывая свою работу.

— Кто вы, Альфонсо Исаевич? — тихо, с нажимом спросил куратор.

В белой лаборатории повисла звенящая тишина. Доктор медленно, словно пробуя связки после долгого молчания, облизнул пересохшие губы. Когда мужчина наконец заговорил, его баритон прозвучал ровно, лишенно любых красок и интонаций — идеальное эхо ледяного голоса начальника отдела.

— Я — инструмент.

Уголки губ бессмертного блондина едва заметно дрогнули в холодной полуулыбке. Витраж был собран заново. И теперь на нем был изображен безжалостный монстр в белом халате.

Глава 16

Перламутровая сыворотка текла по венам тяжелым, ледяным свинцом.

Ал сидел на краю жесткой кушетки в стерильном боксе. Мир вокруг окончательно утратил краски. Звуки лишились полутонов. Реальность сузилась до сухой, математически выверенной сетки координат.

За толстым бронестеклом суетились техники в белых халатах. Люди снимали показания с датчиков, прикрепленных к вискам и груди доктора. Механические голоса диктовали цифры пульса, давления, мозговой активности.

Змиенко слышал всё, но слова больше не вызывали отклика. Ни гнева. Ни липкого страха. Ни отчаяния. Идеальный витраж, заботливо собранный руками ледяного куратора, держался намертво. Спаянный химией и гипнозом, разум гения функционировал с пугающей, нечеловеческой эффективностью.

— Объект абсолютно стабилен, — скрипуче доложил главный инженер, подобострастно глядя на человека в сером костюме. — Нейронные связи перестроены. Эмоциональные центры подавлены на девяносто восемь процентов. Идеальный чистый лист.

Виктор стоял у стекла. Бессмертный блондин лишь едва заметно кивнул. В золотистых авиаторах отразился мертвенный свет люминесцентных ламп. Начальник отдела добился своего. Блестящий столичный хирург превратился в покорный инструмент. В безвольный скальпель.

Лаборанты торопливо отсоединили провода. Кто-то из охраны бросил на кушетку чистую одежду — темно-серую униформу технического персонала. Никаких знаков различия. Одежда для призрака.

Врач молча