Змий из 70х II - Сим Симович

«Спокойно», — приказал себе Змий. — «Это просто физиология. Болевой шок, выброс адреналина, микроразрывы капилляров. Ничего, с чем бы я не сталкивался в операционной».

Доктор попытался сфокусировать зрение. Фиалковые глаза широко распахнулись, жадно ища хотя бы малейший источник света. Крошечную щель под дверью. Тусклый отблеск вентиляционной решетки.

Ничего. Тьма была настолько плотной, густой и осязаемой, что казалась черным бархатом, туго намотанным на голову. Карцер проектировали люди, прекрасно знающие анатомию человеческого страха. Это был сенсорный вакуум, идеальная камера депривации.

Врач медленно, преодолевая тошнотворную дурноту, перевернулся на спину. Пальцы ощупали грудную клетку. Сильный отек. Гематома уже начала расползаться под кожей.

Мужчина заставил себя сесть, прислонившись затылком к ледяной стене. Металл словно вытягивал из позвоночника остатки тепла.

Нужно было считать время. Контроль времени — это контроль над рассудком.

«Раз. Два. Три…» — баритон хирурга в абсолютной тишине прозвучал жалко и сухо. Голос ломался.

Он отсчитал шестьдесят секунд. Минута. Потом еще одну. В голове пульсировали слова ледяного куратора в золотистых авиаторах. «Подготовьте Мэй. С ней разговор будет коротким».

Эта фраза жгла разум страшнее любых физических увечий. Ослепительная красавица-архитектор, женщина, привыкшая блистать в свете софитов на подпольных съемках и проектировать сложнейшие перекрытия, сейчас могла находиться в руках этих серых мясников. И всё из-за него. Из-за его проклятой самоуверенности.

Змиенко сжал зубы так, что скрипнула эмаль. Он втянул ее в эту смертельную игру, убедил рискнуть карьерой и жизнью ради призрачной диверсии. Чувство вины тяжелым свинцом осело в животе.

Врач сбился со счета на третьей сотне. Или на четвертой?

Тишина начала давить на барабанные перепонки. Сначала это был просто легкий звон, естественная реакция слухового нерва на отсутствие раздражителей. Но постепенно звон превратился в низкий, монотонный гул.

Хирург закрыл глаза, хотя во тьме это не имело никакого значения.

Время потеряло свою линейность. Сколько он просидел у стены? Час? Сутки?

Бетон тянул жилы. Холод пробирался под кожу, замораживая суставы. Блондин начал дрожать — крупно, безостановочно. Мышцы сводило судорогой от переохлаждения. Жажда навалилась внезапно, высушив гортань до состояния наждачной бумаги. Слюна стала вязкой и горькой.

Доктор попытался встать. Опираясь окровавленными руками о стену, мужчина заставил себя подняться на непослушные ноги. Шаг. Еще шаг.

Карцер оказался крошечным. Три шага в длину, два в ширину. Каменный мешок без единого выступа, без раковины, без нар. Только дыра в углу, от которой несло застарелым аммиаком и хлоркой.

Змий опустился на колени. Пальцы нащупали на стене влажную дорожку конденсата. Гениальный столичный врач, чьи руки спасали министров и генералов, прижался пересохшими губами к грязному бетону, жадно слизывая крошечные, ледяные капли влаги. Вода отдавала ржавчиной и пылью, но сейчас казалась слаще коллекционного вина.

Разум начал давать первые трещины.

В углу камеры внезапно послышался шорох. Тихий, скребущий звук.

Ал замер, перестав дышать. Сердце зашлось в бешеном, рваном ритме.

— Кто здесь? — хрипло выдохнул хирург во тьму.

Ответом послужило лишь собственное эхо.

А затем в воздухе неуловимо запахло французской пудрой. Знакомый, до боли родной аромат театральной канифоли и сладких духов.

— Лера? — Змиенко потянулся вперед, в черную пустоту.

Вспышка. Прямо перед его невидящими глазами возникло лицо балерины. Девушка стояла в строгой шерстяной юбке, идеально ровно держа спину. В зеленых глазах плескался холодный, выжженный дотла пепел. «Она хотя бы стоила того, чтобы приводить ее в мой дом?» — беззвучно произнесли бледные губы.

Доктор отшатнулся, больно ударившись затылком о стену. Иллюзия растаяла, оставив после себя лишь густой запах сырости.

Галлюцинации. Следствие сенсорной депривации и болевого истощения. Кора головного мозга, не получая внешних сигналов, начала генерировать их самостоятельно, вытаскивая из подсознания самые страшные страхи.

С этого момента ад стал персональным.

Счет времени исчез окончательно. Сутки слились в бесконечную, тягучую агонию.

Периодически в двери с лязгом открывалась узкая кормушка. Оттуда лился ослепительный, режущий сетчатку свет, заставляющий блондина кричать от боли и закрывать лицо руками. Невидимая рука ставила на пол железную миску с пресной, серой баландой и алюминиевую кружку воды.

Хирург бросался к еде, как дикий зверь. Мужчина выскребал кашу пальцами, давясь и кашляя. Он давно перестал быть столичным светилом. Гордость, цинизм, интеллектуальное превосходство — вся эта шелуха слетела, обнажив первобытные инстинкты выживания.

Голод сменялся холодом. Холод — горячкой.

Сломанные ребра так и не срослись. При каждом неловком движении костные отломки терлись друг о друга, вызывая приступы мучительной, спазматической боли. Дыхание превратилось в хриплый свист. Ал чувствовал, как внутри развивается воспаление. Тело горело.

Призраки приходили всё чаще.

Исай лежал прямо на полу карцера. Старик тянул к сыну синюшные, дрожащие руки. Кардиомонитор, взявшийся из ниоткуда, разрывался непрерывным, истеричным визгом. «Разряд!» — кричал Змий сам себе, молотя кулаками по пустому бетону, стирая костяшки в кровь. Но сердце дипломата не заводилось.

Затем появлялась Вика. Зеленоглазая секретарша плакала, прижимая к груди картонный тубус с чертежами. Ее светлые волосы были перепачканы кровью, а на шее багровел след от грубой пеньковой веревки.

— Это ты во всем виноват, — шептал голос Мэй откуда-то сверху. Архитектор стояла на краю глубокой ямы, глядя на него с безмерным презрением. Модель сбросила свое кашемировое пальто, и хирург с ужасом увидел, что ее идеальное тело изуродовано хирургическими швами и вживленным металлом. — Ты обещал, что у нас есть шанс. А теперь мы все в их власти.

— Нет! Уйдите! — хрипел врач, забившись в самый дальний угол камеры. Мужчина обхватил голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. — Это просто химия. Нейронные сбои. Вас здесь нет!

Но мозг отказывался подчиняться логике.

Тьма начала обретать форму. Она больше не была пустой. В черных углах карцера шевелились тени. Они тянули к хирургу длинные, деформированные конечности.

Гул вентиляции превратился в голос Виктора.

Бессмертный куратор читал ему лекции о новом миропорядке. Баритон блондина в авиаторах лился отовсюду — из стен, с потолка, из собственной черепной коробки Ала.

«Искусство требует жертв, доктор. Вы — мертвый металл. Вы ломаетесь под давлением. Вы никто».

Слова ввинчивались в мозг, разрушая последние бастионы рассудка. Змиенко кричал, пытаясь перекрыть этот спокойный, равнодушный голос, но срывал связки до кровавой пены на губах.

Мужчина перестал спать. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вспыхивал красный оптический сенсор киборга. Механический монстр надвигался на него, лязгая титановыми приводами, и заносил стальной кулак. Врач вскакивал, бился о стены, сдирал ногти о бетонную кладку,