Фармазон - Дмитрий Шимохин

— Вставляй ломик! — скомандовал я под этот шум. Втиснули жало в щель между дверью и косяком. Навалились вдвоем. Дерево протестующе заскрипело. Еще нажим.

— Дави! — снова навалился я на железо. Снаружи Васян с удвоенной силой загрохотал. Хрясь! Гвозди вырвало с корнем. Деревянная рама треснула, и створка подалась внутрь.

Из щели пахнуло нафталином и мехом.

Раскуроченная дверь жалобно хрустнула и осела. Мы ввалились внутрь. Кот с ходу споткнулся о порог, грязно выругался сквозь зубы и улетел куда-то во мрак. Раздался глухой стук и шуршание.

— Сеня… — донесся снизу его озадаченный шепот. — Я, кажись, на медведя упал. Мягко.

Я шагнул следом. Воздух здесь разительно отличался. Подвал оказался не просто проходом — хозяин устроил тут склад и хранилище.

В темноте отчетливо чиркнула спичка о коробок. Я среагировал на звук — не глядя рубанул ребром ладони. Коробок брякнулся на доски.

— Сдурел? — Я нащупал воротник Кота и дернул на себя. — Увидит кто отсвет в подвальное окно, мы выбраться не успеем!

— Да ни хрена ж не видно! — обиженно зашипел напарник, потирая отбитую кисть. — Хоть глаз выколи. Как тут искать?

— Ручками, братик. Ручками. Зенки грей, привыкай к темноте.

Мы разбрелись по невидимому помещению. Глаза постепенно выхватывали из мрака силуэты громоздких сундуков, подвешенных к балкам тюков и длинных стоек. Пальцы заскользили по вешалкам. Вот жесткая щетина — мимо. Вот грубая овчина — туда же.

— Во, нашел! — азартно запыхтел Кот в углу. Раздался стук падающих деревянных плечиков. — Тяжеленная, зараза! Волк, не иначе. Монолит!

— Брось. — Я подошел на звук, нащупал лохматую гору в его руках и отпихнул. — Оставь дворникам. Нам телегу забивать, а не баржи грузить.

— Так вещь же!

— Копейки она стоит. Щупай ворс. Ищи нежное. Соболь, чернобурка, песец. Они невесомые, прессуются отлично, а стоят как чугунный мост. Нашел мягкое — крути тугим валиком и в мешок.

Закипела работа. В тишине раздавалось только наше сопение и шелест дорогой пушнины. Я утопил руку в шелковистом облаке — куница. Отлично. Сдернул, скрутил, бросил в баул.

— Сеня, — донеслось из темноты сдавленное хихиканье. — А прикинь, я в соболях на апрашку завалюсь?

— Я тебе челюсть сломаю раньше, чем ты до ворот дойдешь, модник хренов, — беззлобно отозвался я, утрамбовывая очередную партию. — Работай давай. У нас пять бочек не кормлены.

Мы пыхтели, переругиваясь. Набитые до отказа баулы приходилось уминать коленями, чтобы влезло больше. Скрученный элитный мех пружинил, сопротивлялся.

Волочить пузатые мешки обратно к склизу оказалось потным делом. Они цеплялись в темноте за то что можно и нельзя. Снова заскрипел угольный шлак под подошвами. Я подхватил первый баул, и вытолкнул груз наверх, к квадрату ночного неба.

— Принимай! — глухо скомандовал я. Сверху свесились длинные руки Упыря, ловко выдергивая мешки один за другим на мороз.

Выбираться по обледенелому склизу оказалось тем еще испытанием. Я встал Коту на плечи, он с натугой подсадил меня, а наверху за куртку уже ухватил длиннорукий Упырь. Кота тащили всем миром: спустили вниз тяжелое полено, он вцепился в него мертвой хваткой, и мы выдернули напарника на мороз, надрывая спины. Эх, жаль бечевка для такого веса не годилась.

Когда мы вылезли во двор, нас накрыло. Васян постарался на славу. Семь бочек были намертво притянуты в телеге веревками. Две из них здоровяк честно залил под завязку жидким дерьмом из выгребной ямы. Остальные пять стояли пустые внутри, но их крышки он от души обмазал конским навозом и полил карболкой.

Кот согнулся пополам, судорожно зажимая нос рукавом. Из горла вырвался сдавленный спазм.

— Отвык я что-то…

— Терпи. — Я сам едва сдерживал тошноту, дыша через рот.

У телеги переминался Васян. Он деловито откинул крышки с пяти пустых бочек.

Тяжелые кули полетели в пустые бочки. Мы с Упырем запрыгнули на колеса и навалились сверху, вдавливая мешки. Забили все пять емкостей. Васян тут же захлопнул крышки и щедро плеснул поверх дерева карболкой из бутыли. Следом швырнул по лопате мерзлого навоза для верности.

— Так, внимание. — Я обвел парней взглядом. — Вы двое, чешете в приют, — обратился я к Шмыге и Упырю. Печку протопите что ли. Не стоит дальше всем.

Упырь молча козырнул, подхватил мелкого за шкирку, и они растворились в метели.

Я повернулся к Коту, который все еще дышал через воротник куртки.

— А мы с тобой, проводим нашу карету до Охты. Глаз с нее не спускать.

Васян крякнул, взбираясь на облучок. Тоскливо звякнул медный колокольчик, груженая телега скрипнула и покатилась.

Метель швыряла в лица пригоршни колючего снега. Мы шли вдоль Литейного, низко опустив головы и пряча носы в поднятые воротники. Шагах в тридцати позади сквозь вой ветра пробивался унылый звон медного колокольчика. Васян следовал за нами, как привязанный.

Для любого встречного патрульного мы — обычные фабричные мальчишки, топающие на раннюю смену. Никакой связи с ползущей позади говновозкой. На перекрестках я лишь чуть поворачивал голову, обозначая направление. Здоровяк на облучке ловил движение и тянул вожжи, заворачивая мерина следом.

Кот рядом отбивал зубами чечетку. Пацан шмыгнул носом, зло пнул ледяной нарост на брусчатке и наконец прорвался:

— Пришлый… Сил нет. Ну вот растолкуй, а?

Я скосил на него глаза, не сбавляя шаг. Кот перешел на сдавленный, отчаянный шепот, перекрывая гул ветра:

— Мы же Козыря обнесли! Золото, «катеринки» да билеты банковские! На кой ляд мы сейчас морозимся? Зачем в дерьме ковыряемся из-за этих шкурок? Могли бы хоромы снять, жрать от пуза, на извозчиках кататься!

Он выдохся, глотая морозный воздух. Взгляд Кота горел юношеской обидой на несправедливость.

— Снимешь хоромы на Невском — к вечеру у дверей нарисуется околоточный с городовыми, паспорта у тебя нет и босяк босяком, — жестко уронил я, глядя прямо перед собой. — Начнешь швырять золотыми империалами в трактирах — через три дня начнут вопросы задавать, если самому раньше нож в брюхо не сунут.

Кот насупился, глубже заталкивая окоченевшие руки в карманы куртки.

— Так, а деньжищи тогда зачем? В землю зарыть и молиться на них? Они ж для того и нужны.

— Деньги, Кот, тишину любят. Заруби себе на носу. То, что мы взяли у Козыря — это наш задел на жизнь.

Я остановился у фонарного столба, дождался, пока на парник поравняется со мной,