Патриот. Смута. Том 13 - Евгений Колдаев

мы погоним, то… То мир нужен. И долгие годы восстановления. У нас же как? Лях на западе думает северщину, откуда твоих людей много, и Смоленск себе забрать. Швед весь север бы себе прибрал и счастлив был. А на юге татары. А еще Сибирь. За Уралом земель — то сколько? Неосвоенных.

— Все так. Только Смута же она не сама собой родилась. — Он кашлянул. — Многое к ней вело. Бояре… Да, черт, я такой же, боярин. Один из всех вот этих семей у трона, хоть и поменьше малость. Уверен, все мы захотим чего-то своего. И я вот… Я пришел…

Говорил он неуверенно, вроде бы серьезный человек в летах, но видно было, что персона моя все больше пугала всех их. Они уважали меня, ценили, я им нужен был, чтобы решить проблемы. А что потом? И, как оказалось, Трубецкой своим приходом осветил новую проблему. Как внешний враг поутихнет, ослабеет, как бы не столкнулась Русь с тем, что внутренние враги вгрызутся в ее и без того ослабленное Смутой тело.

— Понимаю. Но, мыслю я, что на Земском Соборе решаться многое будет. — Я плечами пожал. — Ты знаешь, я в цари не напрашиваюсь. Я Филарету говорил, чтобы он сына своего…

— Господарь. — Глаза Трубецкого на лоб полезли. Он перекрестился. — Господь с тобой. Мы же с тобой прошли уже сколько? Я-то не совсем про то. Я тут помыслил… Оно может и глупо, но поделиться пришел.

— Так о чем?

— Враг нам нужен внешний. Цель великая. Чтобы всех обьединила, чтобы сил придала. Я вот про что.

— Мысль хорошая, Дмитрий Тимофеевич, только мы за эти десять лет потеряли уж больно много…

Ага. И не будь меня, не повернись все так, как получилось, потери стали бы еще больше. Татары разорили бы всю южную Русь до Оки. Тысячи человек бы в полон увели. Дворянство полегло бы под Клушино, а потом еще два года резни, вражды и братоубийственной войны, с одной стороны, а с иной власти польских панов, которые не правили бы, а грабили. Они же не идиоты, они понимали тогда, что не усидят долго и хотели взять все, что потребно и возможно. А что невозможно, уничтожить. Ослабить нас так, чтобы не воспряли мы духом.

Трубецкой молчал, на меня смотрел.

— Что скажешь, Дмитрий Тимофеевич? У меня — то мысли кое какие есть. Но, думаю, раз ты ко мне пришел. — Я буравил его взглядом. — Говори.

— Мысли у меня, господарь такие. Вижу и слышу я, что немец весь, иноземец разный пошел. Зреет у них там противостояние. Ты вчера нас же звал, мнение спрашивал. Вот я и обдумал, пришел сказать. — Он кашлянул. — Не наша это война, господарь, но…

— Но?

— Вижу я Заруцкий едет с нами, а казачки его с пехотой остались. А в лагере Жигмонта есть человек один. — Он криво улыбнулся. — Сапега. Так я вот и думаю об этом с тобой — то и говорить.

— Опытный ты дипломат, Дмитрий Тимофеевич, и человек наблюдательный. — Отметил я.

— Да что там. Подмечаю. — Он плечами пожал. — Так вот. Мысль у меня нескольких зайцев сразу убить. Если бог даст и под Смоленском Жолкевского мы одолеем, то власть его пошатнется. В Речи Посполитой король, это не наш царь. Точнее… Это как наш царь во время смуты. — Он хмыкнул, продолжил. — Сидит он сам на троне, но без магнатов власть его слаба. Сейм может свое веское слово сказать и за и против. А коли побьют его, да еще с позором… Скажем. Сейм и отвернуться может. А если отвернется, то… Раньше то Великое княжество Литовское, Русское, Жемантийское, оно же… Оно же само по себе было. И людей православных там много. И связи у нас с ним близкие.

— Ты к чему клонишь? — Я смотрел на него пристально. — Давай проще, Дмитрий Тимофеевич, пойму.

— Думаю, если мы победы наши в Смуту в Речи Посполитой превратим и людей православных, к престолу православному вернем, то дело богоугодное будет.

— Богоугодное. Только… — Вздохнул я. — Есть у меня опасения, что если начнем резко и дерзко, то как бы Европа вся на нас не ополчилась.

— А что нам Европа, она далеко. — Он махнул рукой.

— Меха наши только персам продавать будем? Европа их покупает. В Европе, как и не прискорбно мне это признавать, сейчас лучшие мастера. Строительство крепостей, железоделы, оружейники, корабелы. — Вздохнул. — Мы отстали, Дмитрий Тимофеевич. Ты же видишь, как наемники немецкие снаряжены, а как наша пехота…

Он хмурился, лицом суров становился.

— Не выровняемся с ними в блиайшие годы, так они к нам… Как к этим… — Я то слово знал, но как это Трубецкому пояснить? — К варварам. Придут и волю свою навяжут.

— Господь защитит. — Он процедил это зло. Признавать факты Трубецкому явно было тяжело.

— На бога надейся, а сам не плошай, ответил я ему. — И не дав возможности вставить слово, добавил. — Думаю я, Дмитрий Тимофеевич. Думаю. И о персах думаю и о Европе и о Сапеге и о турках. Ты вот подумай сам. Швед, это северное море. Торговля. А юг — татары и турки, это южное море. Черное. И это тоже торговля. А еще… — Я ухмыльнулся. — А еще там тоже люди православные. Там святая земля есть, так древний город, Царьград, Константинополь.

Трубецкой перекрестился.

— Господь с тобой, Игорь Васильевич. Как же мы турка — то бить будем? Турок ужас на всех наводит. К нам — то он не идет только потому, что через степи войском пройти не может. Не привычен он. Это казачки — то наши на стругах раз… — Князь ощерился. — Раз, и там.

— А как же господь защитит? Дмитрий Тимофеевич? — Я махнул рукой, вновь не дал ему слова вставить. — Не серчай. Я к тому, что слишком много всего и слишком сложно. Но, но услышал я тебя и думаю. Думаю от рассвета до заката. А ты, ты скажи мне лучше, что за Сапегу думаешь?

— Сапега, Ян не так силен, как родич его. — После небольшой паузы ответил задумчиво Трубецкой. — Но, он православный человек. Мы с ним когда в Тушино говаривали… Когда говаривали, то выглядел он толково. Да и люди его толковые. За ним стоят. Слышал я даже, что когда лагерь разбегаться начал, он думал вокруг себя все собрать. И люди его царем даже наречь хотели, только… Только силы мало было у него. Да и какой он царь? — Трубецкой хрюкнул.

— Царь, никакой. А вот князь Великого княжества литовского, возможно?

— Сложно. У них