Мастер Трав. Том 7 - Ваня Мордорский

и сломать. И это было новостью для меня. Я-то думал, что воля растения неубиваема, что ее можно перекормить, мучить тренировками, что можно слить с дубом или железной корой и ничего ей не сделается. А оказывается есть способ ее сломать, и этот способ — я сам. Моя воля.

Значит ни подавлять, ни ломать я не могу — иначе я ее просто потеряю.

Тут требовалось что-то радикально другое. Связь не может держаться на насилии, иначе она так и не перевалит за сто процентов. Сто процентов — это качественное изменение связи, а не просто цифры.

Хорошо, что понял вовремя.

Я отодвинулся от ее «сознания» на шаг, словно бы давая ей немного воздуха. Слова тут не помогут, как и приказы. Значит, нужно показать так, чтобы она поняла.

И я начал ей показывать.

Она впервые ощутила меня так же, как я ее. Память хлынула в нее потоком, приходилось стараться, чтобы дать ей избирательные образы, потому что всего потока она бы не выдержала.

Начал с малого. Я показал ей мяту, но не как растение, которое она видела сгустком зеленой жизни, а показал ее с другой стороны. Показал-передал вкус, который я знал в чае, утренний серебристый звон, который бывал по утрам во время ветра, показал поворот листочка к солнцу, и пусть с трудом, но передал запах — что-то совершенной ей незнакомое. Это заставило ее растеряться. Это были не отрывочные образы как раньше, нет, теперь она видела и чувствовала как я, моими глазами, моими органами чувств. Раньше человек был для неё силуэтом, — тёплое пятно с двумя руками, — а сейчас, впервые, она увидела Грэма как Грэма, как личность, как кого-то, кто варит еду, ругается, точит топор. Она увидела Седого как наглого мурлыка, у которого свой характер.

И в её сознании что-то… зашевелилось — что-то, чего раньше не было.

Нужно было идти дальше и показать ей, ради чего это всё.

Я показал ей мысленно как мы становимся сильнее вдвоём. Как я могу отдавать ей всё больше и больше живы. Как с каждой ступенью моего Дара она будет получать от меня всё более насыщенный поток. Как я никогда не буду её душить, ограничивать или превращать в безвольную плеть. Как мы будем вместе расти и ее сознание будет развиваться еще больше. Как она станет наоборот еще более самостоятельной и что ее воля — это ее воля, и никто ее трогать не будет.

Во время связи невозможно обманывать, и она это чувствовала. Мне не нужна безвольная плетка — мне нужен сильный союзник симбионт. И Виа это поняла. Это её соблазнило. Я даже почувствовал, как в её сознании что-то жадно облизнулось.

Ее бесконечный и неугасимый голод.

Она на пару мгновений замерла, а потом сделала встречный шаг — она показала мне свою жизнь.

Это было неожиданно. У неё не было «жизни» в человеческом смысле: не было прошлого, не было выстроенных в четкой последовательности воспоминаний — только стремление стать больше сильнее и выжить в этом хищном и агрессивном мире… Но у нее было кое-что — у нее было прожитое. И она мне его открыла.

Она начала от крошечного ростка, который отделился и мутировал в Темной Зоне леса.

Я понял, что это, скорее всего, либо Сумрачье, либо что-то близкое к нему. И Виа уползла подальше от того места — слишком опасным был там сам воздух и живность, уничтожающая и поглощающая друг друга. Она искала место поспокойнее, где сможет реализовать свой собственный потенциал.

Она переместилась в места, где жива была не так агрессивна и легко впитывалась телом, но там тоже за живу шла бесконечная борьба. Виа приходилось отбиваться от других растений. И в отличие от того же душильника, который мог перерабатывать другие растения в себя, она такого не могла. Ей нужна была кровь живых существ, и она начала охотиться. Сначала на мелочь, потом на существ покрупнее и всё больше росла. И так же, как и ее тело, росла ее воля, которая помогала ей выживать в схватках с существами, подобными душильнику. Им она могла противостоять только так. Вот откуда в ней такая сильная воля, которую я не смог сразу продавить.

Я видел как она хватала светлые пятна жизни — небольших зверьков, которые не могли ей сопротивляться. Были и неудачи, когда я ей отрывали части щупалец и отростки. Она запоминала как выглядели в энергетическом плане такие противники и к ним уже не лезла. Так у нее формировалась память, помогающая ей выживать.

Передо мной промелькнул калейдоскоп сражений ее недолгой жизни. Но эти сражения были ежечасно, ежедневно — бесконечная борьба.

Это не было похоже на полноценные воспоминания. Скорее это были отрывистые, рваные вспышки событий, даже не всегда идущие связно. Но именно так и существовала её память: голод, поиск, теплое пятно животного — бросок — удовольствие, когда пойманная жертва бьется в кольцах ее тела. Голод. Опять голод.

А потом встреча со мной и поражение. Чуть после восторг от получения живы — зеленой живы симбионта — а потом восторг от эволюции, от каждого нового шипа, от каждого нового щупальца.

Но даже этих воспоминаний было недостаточно. Стрелка взаимодействия не двинулась. Нам нужен был еще шаг.

Бери… — мысленно сказал я. — Бери… не бойся.

Я чувствовал в ней это желание, — желание моей крови, — но она боялась ее брать. Именно в этот момент она по-настоящему сформировала в себе «вопрос».

Виа всегда либо ждала команды, либо действовала по собственному инстинкту. А сейчас она спросила, и это был огромный шаг вперед.

Получив мое согласие, она присосалась, сжала свои отростки на моем запястье чуть-чуть плотнее, чем обычно, и один из ее мелких шипов осторожно, очень осторожно вошел в кожу.

Это было поразительно. Я-то знал, что моя кровь особенная, если судить по строкам Анализа. Но одно дело безжизненные строки, а совсем другое — восприятие Виа. Кровь была светящейся, но не в физическом смысле, а в том самом, внутреннем. Она была теплой, плотной, густой и в ней мерцали те самые «зеленые контуры», о которых писала система. Маленькие подвижные стрелочки-узоры. Виа их видела как-то по особенному, но тоже размыто. Она знала их вкус: для лозы ее типа моя кровь была… идеальной. Не просто пищей, а чем-то, ради чего стоит жить — концентрат всего, что ей нужно: жива, направление роста, импульс эволюции.

Это не было усилением, — я уже как-то давал ей свою кровь, — сейчас глоток