Последний довод Маранцано - Наиль Эдуардович Выборнов

Я посмотрел на него. Не знаю, спрашивал он это серьезно или просто болтал. Подозреваю, что ему просто хочется поговорить о чем угодно, кроме того, что Маранцано опаздывает уже на полчаса.

— Поговорим об этом после, — ответил я.

— Да, да, конечно, — быстро согласился он. — После поговорим. Просто интересно было. А вот по Голливуду — мне говорили, что ты собираешься туда вкладываться, да и ты встречался с Ардиццоне. Это правда?

— Правда, — подтвердил я.

— Это умно, — сказал он. — Люди сейчас в кино ходят, потому что хотят спрятаться от кризиса. Я читал, что посещаемость не падает, даже растет немного. Можно хорошо заработать, если правильно выбрать студию.

— Можно, — согласился я.

— Ты уже выбрал?

— Еще нет.

— Понятно, — он снова покивал. Помолчал, после чего сказал. — А как ты думаешь, после всего этого — ну, когда все оформим — Маранцано не будет давить на меня лично? Я имею в виду…

— Заткнись уже, Фрэнк, — Мангано снова посмотрел на него. — Думать мешаешь.

Скализе посмотрел на него и замолчал. А я услышал звук мотора, который как-то выбивался из обычного гула, который стоял на улице.

Выглянул наружу и увидел, что в сторону дома едут два черных Форда Модель А. Или темно-синих, но таких грязных, что разобраться, какого они на самом деле цвета, было невозможно.

Это не мог быть Маранцано. Он в такую рабоче-крестьянскую машину не сел бы. Это Лански мог или я, но не босс всех боссов, который считал себя исключительным.

А потом машины резко остановились около входа в здание. И из них повалили люди. Но главное — у всех этих людей было оружие.

Интермеццо 4

Ночью перед этим, Манхэттен, офис Маранцано.

Маранцано вызвал Джо к себе в половине третьего. Позвонил, как делал это обычно, и сказал приехать в его офис на Парк-авеню. Такие звонки означали все, что угодно: ты можешь приехать, и тебе дадут поручение, повысят, или наоборот — тебя встретят несколько человек и скрутят. Наденут мешок на голову, вывезут куда-нибудь, будут пытать, потом убьют и выбросят в Гудзон или залив с грузом на ногах.

Бонанно нервничал. Откровенно говоря нервничал, и ему совсем не нравилось то, что происходит. А еще голос Маранцано — он был не злым, не встревоженным, а каким-то торжественным, что ли. С учетом того, что произошло прошлой ночью, и звонка чертова Лаки — это могло означать вообще все, что угодно.

Но Джо пообещал, что будет через полчаса, и приехал. Поздоровался с охранниками, и, не заметив, чтобы они готовили что-то нехорошее, поднялся наверх. Прошел по коридору к кабинету. Секретарши на месте не было — за столом пусто, а стул задвинут. Маранцано всегда отпускал ее, когда собирался решить самые важные дела. А еще она была его любовницей, он задаривал ее подарками, но в последнее время это прекратилось. Как раз после ранения.

Бонанно остановился перед дверью, занес руку, чтобы постучать.

Дверь оказалась приоткрыта, немного совсем, на ладонь. Из кабинета было слышно голос Маранцано — он с кем-то говорил.

Бонанно толкнул дверь, собираясь войти, раз уж дверь открыта. Он не успел ничего сказать, не успел объявить о себе — просто открыл.

Маранцано стоял посреди кабинета. Не у стола, не у окна — посреди комнаты лицом к стене, на которой висела карта Нью-Йорка — города, который он считал своим. Бонанно он не заметил, а вот Джо увидел то, что заставило его остановиться.

Потому что на голове у Маранцано был венец. Не метафорически — самый настоящий венец, лавровый, из тех, что продают в магазинах театрального реквизита. Но только вот судя по виду, его кто-то сделал своими руками — листья были загнуты и торчали в стороны. И он сидел на голове дона набекрень.

А больше в кабинете никого не было. И получалось, что Маранцано говорит сам с собой. Он глядел на свою ладонь, в которой был череп. Самая настоящая засушенная голова, будто из музея. Такие индейцы вроде как делали по своим диким обычаям.

— Джакомо, — проговорил Маранцано, глядя на эту голову. — Джакомо, ты все чаще говоришь со мной. И я тебя слышу. Я тебя слышу, да.

Голос у него был каким-то непривычно тихим, почти интимным. Таким разговаривают с кем-то очень близким, хотя насколько знал Бонанно, Валли никогда не был дружен с Маранцано, и вообще собирался встать ему в оппозицию.

— Я убил тебя, — продолжил Маранцано. — Да, я тебя убил. Это сделал Лучано, и он сделал это по моему приказу. И ты сам виноват в этом — ты не проявлял должного уважения, и собирался предать меня. Перейти на сторону Джо.

Он замолчал на секунду. Наклонил голову так, будто слушал ответ. Венец с его головы свесился еще сильнее.

— Это не было ошибкой, нет, Джакомо. Потому что если бы не умер ты, то умер бы я. Ведь ты убил бы меня без всяких сомнений.

Снова помолчал недолго.

— Знаю, что ты это знаешь, — сказал босс всех боссов. — Но я — Цезарь. А Цезарь справедлив. Я дам тебе эту справедливость. Лучано умрет, и ты будешь отомщен. Ты упокоишься с миром, и больше не будешь говорить со мной. Ты слышишь меня? Я обещаю тебе это.

Бонанно стоял в дверях и не двигался.

Он был членом Организации. Он видел, как убивают людей, и убивал их сам. Видел, как пытают, и делал это собственными руками. Видел быстрые смерти, медленные, видел людей в их худшие моменты: когда они боялись, когда унижались, и когда предавали. Но то, что он увидел сейчас — это совсем другое.

Почему-то внутри у него все похолодело. Он не боялся, он почувствовал растерянность. Будто земля, на которой ты стоишь, вдруг превращается в зыбучие пески, теряя твердость. А ты теряешь опору, и тебя постепенно начинает засасывать внутрь.

Маранцано продолжал говорить с черепом:

— Но пообещай мне. Пообещай мне, что после этого будешь молчать. Нет. Ты будешь аплодировать мне с того света, Джакомо. Рубикон уже позади, я перешел его. Теперь только вперед. Сенат будет роптать, они всегда ропщут, так же, как роптал ты.