Бездарный 2 - Ян Ли

Так что — валить. Однозначно и бесповоротно.

Семён отлепился от двери, в два бесшумных шага пересёк комнату, метнулся к окну. Задвижка поддалась без единого звука — петли он смазывал часовым маслом раз в неделю. Створка пошла наружу, в ночь, в холодный сырой воздух двора-колодца, пахнущий помойкой, мокрым камнем и жжёным деревом — отголосок боя дотянулся уже и сюда.

Он выскользнул на карниз — и в который раз за вечер мысленно снял шляпу перед перком. «Звериная грация» работала так, будто Семён все свои обе жизни провёл, лазая по карнизам петербургских доходных домов. Тело само распределило вес, само нашло три точки опоры из четырёх возможных, само прижалось к стене ровно настолько, чтобы не сорваться и не зацепиться. Пальцы рук будто прилипали к мокрому камню, оптимальные траектории для конечностей были на уровне инстинктов.

Карниз был узкий, в полторы ладони. Семён двинулся по нему боком, приставным шагом к водосточной трубе. Скрытность размывала его силуэт, превращала в смазанное пятно, в игру теней, в ничто. Снизу его теперь не разглядел бы и тот, кто специально пялился бы вверх, — а никто не пялился: вторая группа оставила во дворе одного, у самой арки, и тот следил за входом, а не за окнами.

И вот тут двор перестал быть тихим. Потому что у первой группы, оказывается, тоже была своя страховка — и она решила, что пора вмешаться.

Глава 22

Из-под арки, со стороны Разъезжей, метнулась тень — быстрая и низкая. Оставшийся боец второй группы, тот, что караулил вход, не успел даже обернуться: что-то свистнуло в воздухе, и его шатнуло, развернуло, он схватился за плечо. Метательный нож, понял Семён…интересненько, а все говорят что лажа это, только в кино работает. Следом раздался топот, и во двор ворвался ещё один человек первой группы, уже шестой по счету. Видимо, последний резерв, на самый плохой вариант развития событий. Невысокий, верткий, весь в тёмном. И в руках у этого сраного ниндзя разворачивалась та самая сетка на одаренных, тот весомый аргумент для приглашения одного попаданца в гости. Только теперь предназначался он, похоже, уже не Семёну, а тому, кто подвернётся.

Подвернулся часовой второй группы. Несмотря на нож в плече, он среагировал грамотно — крутанулся, ушёл с линии следующего броска, и от его руки пошёл уже знакомый стылый холод. Двор подёрнулся изморозью, лужи на брусчатке схватились ледяной коркой. Верткий пригнулся, ушёл под волну — координация у него была отменная, — и швырнул аркан. Сетка раскрылась в воздухе веером, засветилась по краям тусклым лиловым сиянием, и Семён почувствовал, как от неё тянет тем же давящим, стягивающим ощущением — попадёшь, не вырвешься, контур схлопнется и спеленает по рукам и ногам. Тот в последний миг успел отшатнуться, аркан зацепил только край его плаща — и тут же стянулся, смял ткань в тугой ком, едва не уронив человека наземь.

— Красиво работают, — пробормотал Семён, прижавшись к стене на карнизе и наблюдая сверху. — Жаль, не за меня.

«Не отвлекайся, — буркнул Шиза. — Тебе сейчас не до эстетики. Сваливай, пока они снова заняты».

Внизу схватка двух последних бойцов разгоралась всерьёз. Верткий, лишившись аркана, выхватил два коротких ножа и закружил вокруг противник, непрерывно и быстро атакуя, не давая тому собраться для формирования новой волны холода. Боевик второй группы отступал к поленнице, выставив ладони, и от ладоней этих шёл пронизывающий мороз — он бил короткими всплесками, экономя силы, и каждый раз верткому приходилось разрывать дистанцию, чтобы не схватить стылого. Брусчатка под ними звенела ледяной коркой, изо ртов валил пар, дрова в поленнице покрылись инеем. Раз верткий поднырнул совсем близко, полоснул ножом — часовой ушёл, но недостаточно быстро, на плаще набух тёмный разрез. В ответ криомант плеснул холодом в упор, и верткому свело правую руку, нож выпал, звякнул о камень. Но левой тот уже метнул второй клинок — снизу, коротко, без замаха.

Семён не стал досматривать, чем кончится. Это была не его драка, и кончиться она могла как угодно, а ему отсюда пора валить, пускай развлекаются.

Он добрался до трубы. Старая, но чугунная и надёжная — проверял в первый же день, словно зная что все так закончится…собственно, почему «словно»? Обхватил шершавый металл руками и коленями, прижался и заскользил вниз — словно по канату, плавно, гася скорость трением. Тело знало, что делает, куда как лучше самого попаданца знало. На уровне второго этажа он оттолкнулся от стены, качнулся в сторону, перелетел на покатый навес дровяного сарая — и приземлился мягко, перекатом, беззвучно погасив удар всем корпусом, распределив его от стоп через колени до плеч. Ни звука. Ни скрипа доски. Кошка из подвала позавидовала бы.

Проблема была в том, что навес стоял аккурат над тем углом двора, где сцепились криомант и шустрый. И в тот самый миг, когда Семён присел на навесе, второй метательный нож прошёл мимо цели —часовой вовремя качнулся в сторону, — и со звоном ушёл вверх, в стену, в полуметре от Семёновой головы. Случайно. Но достаточно близко, чтобы верткий, провожая нож взглядом, на долю секунды задрал голову — и уставился туда, где на навесе сидел кто-то живой.

«Ну вот, доигрался», — констатировал Шиза.

Семён уже двигался. Тело сработало раньше, чем мозг осознал, собственно, проблему. Он скатился с навеса на землю, мягко уйдя перекатом, в тень поленницы, — и одновременно нырнул в скрытность как с вышки, по самое не балуйся. До звона в ушах. До того предела, за которым сама его сущность будто растворяется, истончается, убеждает мир, что её никогда здесь не было, что ее вообще никогда не существовало, что видеть здесь нечего — потому что и нет ничего. Резерв ухнул вниз как гиря, энергия таяла на глазах, к горлу подбиралась тошнотворная звенящая пустота, верный предвестник истощения. Но кокон скрытности держался, на последнем издыхании уже, на голой воле практически — но держался.

Владелец ножа моргнул. Перевёл взгляд обратно туда, где секунду назад на навесе кто-то был… и никого не нашёл. Пусто. Поленница на месте, навес над ней, тёмный угол двора, и больше никого. Мозг отказался фиксировать то, чего, по его убеждению, тут не было. Сам питерский воздух отказывался показывать что-либо, кроме самого себя.