Укротитель Драконов 4 - Ярослав Мечников

Здесь всё было не так.

Здесь побои, от которых в моём прежнем мире человек слёг бы надолго, и сквозная дыра в бедре, через которую вынимали арбалетный болт, стягивались так, что я буквально ощущал процесс — это шло как вибрация в местах травм, как непрерывное стягивание, будто тело моё было настолько живым и жадным до движения, что само торопилось вернуть себе возможность ходить, бить и действовать. И опять же — это тепло. Оно было в основе всего.

Мне приносили еду. Сперва простую: отвары, бульоны, кружку Горечи, от которой по жилам растекался привычный жар. Потом стали давать мясо, нормальное мясо, какое в бараках я не видел никогда.

На грудь и рёбра мне раз за разом ставили тех самых горных пиявок, чтобы снимали отёки и гнали застоявшуюся кровь. Я лежал, глядя в закопчённый потолок, и слушал, как внутри меня идёт работа.

Костяник приходил регулярно, проверял, осматривал, мял пальцами заживающее, хмурился и почти ничего не говорил. Словно боялся сболтнуть лишнее в этих стенах, где у любого слова могли вырасти уши.

Я тоже особо не разговаривал, мне хватало того, чтобы наблюдать — за собственным телом, за тем, как оно меняется, и за самим Костяником, как тот держит плечи, куда отводит взгляд, как замирает на секунду перед тем, как ответить.

Один раз я спросил его, как дела в лагере, и он от неожиданности дёрнулся, будто я ткнул его шилом, потом продолжил накладывать пиявки и сказал тихо, не поднимая головы:

— Не утихает ничего. Шепчутся. Все шепчутся, что клану конец, что Грохот промашку дал, какой ему не простят. Только болтать про это себе дороже. Прознает он, что кто-то его не держит, — того человека забирают. Чтоб молчал потом. Грохот он покуда тут, глава. Только теперь с отцом твоим считаться приходится. Вот и весь сказ.

Дальше мы оба замолчали, и было слышно только, как сглатывает огонь в очаге сухой торф.

Потом я спросил ещё раз про Тилу, не нашли ли её, хотя и сам знал ответ, и спрашивал, наверное, только для того, чтобы услышать чужой голос. Костяник перестал возиться с бинтами, помолчал и сказал, что мне про это лучше не толковать, чревато, мол, и для меня, и для него, и снова взялся за дело. Я кивнул, и на этом всё. Так и прошли эти дни.

К исходу третьего я начал пробовать вставать. Боль в ноге ещё держалась, но я уже мог наступать на неё, осторожно перенося вес.

Я не залёживался — ходил по комнате вдоль стены, делал лёгкие движения, разминал то, что отлежал, прислушивался к каждому суставу, потому что мне нужно было встать на ноги как можно скорее, и я гнал своё тело вперёд ровно настолько, насколько оно позволяло.

Как раз за этим занятием, перенося вес с одной ноги на другую у стены, я и был, когда в дверь постучали.

На пороге показался человек от клана, из тех, что приносили еду, и сказал, переминаясь:

— К тебе тут. Молчун просился. Глава дозволил пустить.

Я кивнул, и человек отступил, а в комнату, пригнувшись под низкой притолокой, как он привык пригибаться везде со своим ростом, вошёл Молчун.

Я прошёл к лежанке и сел, давая отдых ноге, а он остановился у двери, оглядел меня, и в уголках его обычно пустого, невыразительного лица дрогнуло что-то похожее на улыбку, но он тут же придавил это в себе, по старой клановой привычке не показывать лишнего. Я увидел и на нём следы — желтеющие пятна по скуле, ссадину у виска, — но всё это уже сходило, заживало.

— Рад тебя видеть, — сказал я, и это было правдой.

Молчун кивнул.

— Да проходи ты, чего на пороге топчешься, — я повёл рукой в сторону табурета. — Не чужой.

Он прошёл, отыскал у стены табурет, сел, и его длинные руки легли на колени, а взгляд заскользил по стенам, очагу и по миске на каменном выступе.

Какое-то время мы просто молчали, и в этом молчании не было неловкости, но было своё, выстроенное за все то время, что мы провели бок о бок у клеток.

Потом я спросил то, что вертелось у меня в голове:

— Чего ж ты тогда не полетел-то со мной? Хотел ведь. Я же видел, что хотел.

Молчун опустил глаза, пожал плечами, потом снова поднял голову и провёл ребром ладони поперёк горла и качнул головой — убили бы.

Я помолчал, глядя на него.

— Как убили бы, — сказал я тихо. — Улетел бы — не убили бы. Может, нас вообще тогда не поймали бы.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него встало что-то затравленное, загнанное, то, что я видел сотни раз у зверей в тесных клетках и у людей, которых ломали слишком долго.

И я понял, что не в словах дело, что он не это хотел мне сказать про горло, что страх перед кланом, въевшийся в него за десять лет, в тот решающий миг просто свёл ему тело судорогой. Он не смог сделать шаг не потому, что не хотел, а потому, что онемел весь, как загнанный в угол зверь, который не дерётся и не бежит, а застывает, потому что и то, и другое для него означает смерть.

Оцепенение. Я знал эту реакцию назубок.

— Можешь не объяснять, — сказал я. — Я всё понимаю. Понимаю, что хотел, и понимаю, что не смог в тот миг. Там решать надо было в один момент, а тело тебя не пустило. Бывает. С кем угодно бывает.

Он смотрел на меня, и затравленность в его глазах уступала место чему-то другому, благодарности, наверное, и он кивнул, на этот раз сильнее и живее, — да, всё так, ты понял правильно.

Мы снова замолчали, и снова только огонь трещал в очаге, а потом я спросил:

— Чего дальше хочешь, Молчун?

Он поднял на меня глаза, и в них была надежда, которую он уже не прятал.

— Со мной хочешь уйти? — спросил я прямо.

Молчун кивнул, и надежда во взгляде разгорелась ярче.

— Хорошо, — сказал я просто. — Я добьюсь, чтоб ты мог отсюда выйти. Как договаривались тогда. Будем вместе делать дело.

Молчун чуть склонил голову, вопросительно, и показал пальцами в воздухе — какое дело?

— Сам пока не знаю, как там всё обернётся,