Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

— Щенок! Выродок неблагодарный! Аспид! — кричала она, в ярости швыряя оземь серебряный кубок, который со звоном покатился по резным дубовым плахам. — Меня! Бабку родную! Под замок! В сей клетке позлащённой! Приставить псов своих государевых, дабы блюли всяк мой шаг, всяк мой вздох!

Её сыновья, Михаил и Юрий, стояли поодаль, мрачные и понурые, словно побитые собаки. Они боялись попасть под горячую руку матери, но ещё больше они боялись того, что произошло в Москве, и того, что ещё могло произойти.

— Всего нас лишил! — не унималась Анна, срывая с себя тяжёлое ожерелье. — И власти, и веса, и само имя наше в грязь втоптал! А Шуйские, тати и душегубцы, ныне от имени его Кремлём правят, доколе он там в святость играет! Мните, не ведает он, что творит? О, ведает! Ещё как ведает! Сей аспид лукавее и злее всех нас, воедино взятых! Всему, чему мог, у нас обучился, и ныне супротив нас же то и обратил!

Она резко остановилась посреди комнаты, вперив горящий взгляд в своих рослых, но безвольных сыновей.

— Довольно истуканами стоять! Внемлите мне! Я умыслила. Есть у меня один человек. Верен, яко пёс, и хитёр, яко лис. Десять лет мне служит, ни разу не подвёл. Ко мне его. Немедля!

Сыновья испуганно переглянулись, прекрасно понимая о ком она говорит.

— Что умыслила еси, матушка? — осторожно спросил старший, Михаил. — Не накличь беды пуще прежней. Нас и так…

— Не твоего разумения дело! — отрезала Анна. — Зовите! Послание у меня есть. Дальнее. В Ноугород-град. Довольно сидеть сложа руки да ждать, доколе нас здесь всех поодиночке не извели. Пора действовать. Пора напомнить щенку сему, чья кровь в жилах его течёт.

Глава 20

Когда прошло ровно пятнадцать дней с момента начала моей молитвы, секунда в секунду, словно сама вечность отсчитала положенный срок и дала мне знак, я выпрямился — медленно, с неимоверным усилием, ощущая, как окаменевшие за сотни часов молитвы мышцы протестуют против любого движения. Каждый сустав, каждая связка отозвались мучительным скрипом, будто ржавые петли старинных ворот.

Волны острой, режущей боли прокатились по всему телу, начиная от ступней и поднимаясь к самому затылку, но они не прекратили своего прилива, а лишь усиливались с каждым сантиметром, на который я разгибал спину. Перекрестился широким, размашистым жестом, который стоил мне нечеловеческого напряжения воли, и пошёл на выход из Троицкого собора Свято-Троицкой Сергиевой лавры неспешными, но твёрдыми шагами. Каждый шаг отдавался гулким эхом в высоких сводах храма, словно удары молота по наковальне, и это эхо было единственным звуком, нарушавшим затаённую тишину.

И словно в ответ на мой последний, измученный жест, в тот самый миг, когда кончики пальцев коснулись левого плеча, завершая крестное знамение, ударил первый колокол. Удар был не оглушающим, но таким мощным и низким, что, казалось, сама земля содрогнулась под фундаментом. Звуковая волна прокатилась по каменному полу, всколыхнула густой, спёртый воздух и, ударившись о высокие своды, рассыпалась тысячей вибрирующих отголосков. А следом, подхватывая и заглушая этот первый гул, грянул целый хор — ликующий, многоголосый перезвон всех колоколов лавры, возвещавший о величайшем чуде.

Под этот медный, торжествующий рёв, сотрясавший стены и вплетавшийся в сам воздух, мне и пришлось покидать тот клочок пространства у раки, ставший за эти сотни часов моим единственным домом, моим миром и моей Голгофой.

Так, в великий и светлейший день Христова Воскресения, в саму Пасху, когда мир праздновал победу жизни над смертью, я окончил свою долгую молитву. Молитву, принесённую за мир, во спасение его от тьмы и скверны.

Сам собор был до отказа набит знатными людьми. Бояре в тяжёлых, подбитых мехом соболя шубах и расшитых золотом и речным жемчугом атласных кафтанах; князья, чьи одежды пышностью не уступали боярским, а сами они древностью рода превосходили их; окольничие, стольники, думные дьяки — вся верхушка великого княжества собралась здесь. Они стояли на коленях, спрессованные в единую массу, вжавшись плечами друг в друга, образуя плотную, почти непроницаемую стену тел, в которой невозможно было различить, где заканчивается один вельможа и начинается другой. При свете сотен восковых свечей их одежды переливались тусклым, богатым блеском, а драгоценные камни на воротниках и шапках вспыхивали и гасли, словно далёкие холодные звёзды.

Воздух внутри был густым и спёртым, тяжёлым от дыхания сотен людей, от терпкого запаха ладана, смешанного с ароматом тающего воска и едкими испарениями человеческого пота. Все они непрерывно, почти исступлённо крестились, механически, словно заведённые куклы — правая рука поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, прикасаясь ко лбу, животу, плечам в чётком, отработанном за годы ритме, который не прерывался ни на мгновение. Молитвенный шёпот сливался в единый, монотонный гул, похожий на жужжание пчелиного роя. Распределились они, разумеется, по ранжиру, по незыблемому закону старшинства родов и чинов — самые знатные, те, чья кровь была самой голубой, а родословная уходила в глубь веков, стояли поближе к раке преподобного Сергия.

Туда, где мощи великого святого, заступника земли Русов, покоились в массивной серебряной раке, щедро украшенной драгоценными камнями и золотом, сияющей в призрачном свете множества свечей. За ними, оттеснённые вглубь, теснились остальные — менее знатные, менее важные, те, чьи роды были моложе, а титулы скромнее. Их ряды уходили в полумрак храма, к самым дверям, где уже протискивались простолюдины, те немногие счастливцы, кому повезло втиснуться внутрь священного пространства и дышать одним воздухом с сильными мира сего.

Мне сейчас было не до них. Я даже не удостоил их взглядом, идя строго на выход размеренным, чеканным шагом, который давался мне с нескрываемым трудом. Голова была зафиксирована в одном положении, не поворачиваясь ни влево, ни вправо; взгляд, устремлённый прямо перед собой, не блуждал по лицам, не искал знакомых черт. Ноги несли меня вперёд сами, словно обладая собственной волей, ступая по невидимой тропе, начертанной для них заранее самой судьбой.

Тело всё ещё работало на автомате, на той мышечной памяти, что выработалась за пятнадцать дней молитвы — две недели непрерывных земнвх поклонов, молитв, стояний на одном и том же клочке холодного каменного пола. Его приходилось контролировать ежесекундно, усилием воли подавляя дрожь в коленях и желание рухнуть замертво. Столько дней без сна, еды и воды — только молитва, коленопреклонение и безмолвное обращение к Богу за спасение мира, прощение бесчисленных грехов человеческих и милость к падшим и