Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

заняла ещё несколько мучительных часов. Уже окончательно стемнело, когда я, шатаясь от усталости, поднялся по ступеням узорчатого крыльца и, переступив порог, вошёл внутрь. За спиной со стуком захлопнулась тяжёлая дубовая дверь, отсекая шум толпы, гул молитв, плач и крики. Тишина обрушилась на меня, как каменная лавина — густая, плотная, оглушающая после многочасового рёва человеческого моря.

Я двинулся вперёд, машинально, как заведённая кукла, ноги сами несли меня по переходам. В тусклом свете редких лампад, отбрасывавших на стены трепещущие тени, привычное убранство хором выглядело чужим и призрачным. Расписные лари, кованые сундуки, развешанные по стенам турецкие ковры — всё это сливалось в единое пёстрое, расплывчатое пятно. Я не видел ничего, мой взгляд был устремлен внутрь, в звенящую пустоту, образовавшуюся в голове. Мимо проплывали застывшие в поклоне фигуры, но я не замечал их, не отвечал на приветствия, не видел протянутых рук. Они были лишь тенями на периферии моего сознания, не более реальными, чем узоры на стенах.

Все государственные дела, все тревоги и надежды, тяжесть принятых решений и страх перед будущим — всё это осталось там, за дубовой дверью, вместе с шумом толпы. Потом. Всему своё время. Сейчас же существовала лишь одна цель, одна мысль, вытеснившая все остальные: постель. Это простое, земное желание стало единственным смыслом, единственным двигателем, заставлявшим моё измученное тело двигаться дальше через бесконечную анфиладу комнат.

Дойдя наконец до кровати, с которой всё и началось шестнадцать дней назад, я рухнул на неё без сил. Тело, исполнившее свою миссию до конца, отключилось мгновенно, провалилось в спасительную темноту, в тот глубокий, беспробудный сон, что наступает лишь после предельного физического и психического истощения, ещё до того, как моя голова коснулась подушки.

Глава 21

Боль пришла прежде, чем открылись глаза, затопив сознание глухой, распирающей волной.

Она не была острой, тонкой и предсказуемой, как лезвие ножа или раскалённая игла. Это была глухая, всеобъемлющая, выстуживающая самые кости тяжесть — так, должно быть, чувствует себя вековой дуб, в который ударила молния, расщепив ствол до самой сердцевины. Или так чувствует себя человек, чьё тело безжалостно пропустили через кузнечные вальцы, а выжатые, обескровленные остатки бросили на январский мороз. Каждая мышца, от век до пальцев на ногах, каждый сустав, каждая клетка этого семилетнего, хрупкого организма вопили о пощаде, вибрируя от перенапряжения.

Я попытался сделать вдох, жадно глотнуть воздуха, и грудная клетка отозвалась сухим, раздирающим, царапающим спазмом. Воздух не шёл внутрь. Мозг мгновенно, без моего участия, произвёл бесстрастную диагностику. Сильнейшее обезвоживание, на грани отказа почек. Критическое истощение гликогенового депо в печени и мышцах, тело начало пожирать само себя. Жёсткий нейронный откат после запредельной концентрации энергии, итогом которого мог стать полный паралич.

Я спал три дня и три ночи. Я знал это так же точно, как знал своё имя, ориентируясь по внутренним биологическим часам, идеально откалиброванным многодневными медитациями в тибетских пещерах, сенсорной депривацией в соляных шахтах и трансовыми состояниями в сердце безводных пустынь. И я с такой же ледяной уверенностью знал, что меня ждёт за дверями этой спальни. Хаос.

С колоссальным усилием, разлепив пересохшие, потрескавшиеся до крови губы, я заставил веки приоткрыться. Полумрак опочивальни, занавешенной тяжёлым балдахином, казался густым и вязким, как остывающий кисель. У самой кровати, не смея даже присесть на краешек, застыли тёмными, напряжёнными тенями мои спальничие. А чуть поодаль, у окна, сквозь которое сочился бледный, безрадостный свет, возвышалась сутулая, похожая на медведя фигура Ивана Юрьевича.

Услышав мой хриплый, прерывистый вдох, больше похожий на предсмертный стон, он мгновенно, с неожиданной для его лет и стати проворностью, обернулся. За эти три дня он, кажется, постарел ещё на десяток лет: под глазами залегли глубокие чёрные тени, густая борода всклокочена и тронута сединой, а лицо приобрело землистый, нездоровый оттенок. Он не спал всё это время. Он караулил.

— Государь… — в его обычно твёрдом, как железо, голосе прозвучало неприкрытое, почти отчаянное облегчение. Он сделал два быстрых шага к кровати и тут же поднёс к моим губам деревянный ковш, который, видимо, держал наготове. Вода, чуть тёплая, с характерным привкусом серебра от кувшина, в котором её держали, показалась огнём. Она обожгла пересохшую, воспалённую глотку, но я заставил себя сделать лишь три крошечных, едва заметных глотка. Больше желудок, сжавшийся в тугой узел, сейчас не примет.

Дядька, что не сводил с меня горящих тревогой глаз, правильно истолковал мой короткий, но властный взгляд, брошенный в сторону застывших у кровати спальничих. Он тут же обернулся к Плещеевым, и его низкий, рокочущий голос наполнил опочивальню властной силой.

— Ступайте в сени. И чтоб ни одна живая душа порога не переступала, покуда не позову.

Спальничие, испуганно кланяясь и пятясь, выскользнули за дверь, притворив её за собой с почтительным, едва слышным щелчком. Тяжёлый створ отсёк нас от остального мира, погрузив комнату в ещё более плотную, напряжённую тишину. Когда мы остались одни, я дождался, пока затихнут шаги в коридоре, и снова посмотрел на Ивана Юрьевича. Пришло время удостовериться в смутных догадках.

— Как стоит Москва? — сухо вопросил я. Собственный голос показался мне далёким, чужим шелестом сухих осенних листьев, гонимых ветром по брусчатке.

Шигона осторожно поставил ковш на резной столик у изголовья и тяжело вздохнул, склонив голову.

— Смута в Москве, государь. Гудит град, аки улей пчелиный пред грозою. Третьи уж сутки от тебя ни слуху, ни духу. Люд с площадей не расходится, денно и нощно костры палит, дым до самого Кремля столбом. Всякое меж собой шепчут, одно слово другого страшнее. Одни, те что попроще, молвят, будто вознёсся ты на небо после подвига своего великого, подобно Илие-пророку. Другие же… — он запнулся, и его огромные, мозолистые кулаки сжались так, что побелели костяшки, — другие вопят, что извели тебя бояре-изменники. Пречистою клянутся, что ежели до закатного часа не узрят тебя живым и здравым — на приступ пойдут, по бревну весь Кремль раскатают и ни единого знатного рода в живых не оставят. Жаждет посад крови боярской.

Толпа. Слепая, бездумная, разрушительная стихия. Перегретый котёл, у которого вот-вот сорвёт клапан, если я немедленно не сброшу давление. И этот гнев, обрушившись на бояр, с той же лёгкостью обратится и против меня, если я не оправдаю их ожиданий.

— Подымай меня, — повелел я, одним резким, стоившим мне вспышки боли движением сбрасывая с себя тяжёлое одеяло.

— Государь-батюшка, куда же ты⁈ — ахнул Шигона, с ужасом