Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

полосы. Испуганные перешёптывания челяди, расступающейся перед нами. Густой запах ладана, которым уже успели окурить покои. Когда меня наконец опустили на мягкие перины, я долго не мог даже пошевелить пальцем, чувствуя, как колотится в груди сердце с сумасшедшей, неровной аритмией — тук-тук… тишина… тук… тук-тук-тук.

Шигона стоял рядом, не смея отойти, и тяжело дышал.

— Слушай же меня, Иван Юрьевич, — прохрипел я, не открывая глаз. — Запоминай и исполни слово в слово. Повели поварам сварить мне отвар из говяжьих мозговых костей. Пусть варят его всю ночь, дабы стал он густ, аки клей. Далее: вели достать свежайшей печени телячьей. Не жарить! Пусть истолкут в ступе, а сок отдавят чрез полотно. Мне надобен тот сок, что с кровью.

— Ещё сыщи в погребах клюкву мороженую с шиповником сушёным. Вели заварить их круто, с мёдом липовым. И трав зелье: зверобой, крапиву да мяту снытную. Пусть заварят так, чтоб отвар тот чернее дёгтя был. И… как его… — Голова пошла кругом, тяжёлая, будто налитая свинцом. Мне пришлось приложить невероятное усилие, чтобы не провалиться в чёрную, вязкую бездну беспамятства. Мысли, ещё мгновение назад бывшие чёткими и острыми, как лезвие дамасского клинка, расползались, превращаясь в липкий, бессвязный туман. Я пытался ухватиться за них, собрать воедино, но они ускользали, как дым, просачивались сквозь пальцы разума. Одно-единственное слово, последнее в спасительном перечне, билось в черепе пойманной птицей, дразнило, но не давалось в руки. Я вцепился в простыни, до боли закусив щёку изнутри, пытаясь силой воли вырвать его из мутной пелены, подступающей к самому горлу. Густое… жёлтое… привезённое с Севера… Ну же! Память, будто сжалившись надо мной, подкинула долгожданное название, и я с трудом разлепил губы, чтобы закончить., — рыбьего жира. Ложку одну. И помни: ни пирогов, ни хлеба, ни каш. Лишь то, что мною речено. Ступай. Живо.

От такого наказа даже закалённый воин вздрогнул. С трудом приоткрыв глаза, я видел, как его лицо, обычно непроницаемое, как гранит, на миг исказилось ужасом и неверием. Сок из сырой печени с кровью, тёмные, дурно пахнущие травы… В глазах верного дядьки плескалось откровенное смятение. Наверняка он думал, что я либо окончательно повредился в уме от недуга, либо, что ещё хуже, прошу приготовить мне яд.

Он было открыл рот, чтобы возразить, позвать лекаря, но осекся. Губы сжались в суровую, упрямую линию, а огромные кулаки стиснулись так, что хрустнули суставы. Он промолчал. Преданность и благоговейный страх, порождённый увиденным за неполные три недели, оказались сильнее здравого смысла. Не задав ни единого вопроса, он низко поклонился и, развернувшись на каблуках так резко, будто рвался в бой, вылетел из покоев.

Оставшись в одиночестве, в густом полумраке опочивальни, я наконец позволил себе застонать сквозь стиснутые зубы.

Мой план удался. Удар по боярской спеси и подчинение толпы сработали идеально. Но я недооценил цену. «Отложенное наказание». То, что я сотворил с Юрием и Тучковым-Морозовым на площади, не было магией из дешёвых романов, работающей из воздуха. Энергия, прана, ци — как её ни назови — не берётся из ниоткуда. Она берётся из самого организма, из базовой жизненной силы. Чтобы запустить регенерацию слуховых нервов брата и парализовать голосовые связки Тучкову, я зачерпнул напрямую из клеточной энергии этого тела. Я сжёг запасы АТФ, растратил те резервы, которые должны были питать естественный рост и развитие семилетнего организма. Я в прямом смысле слова пожрал годы собственной детской жизни ради этого «чуда».

Моё дыхание со свистом вырывалось из груди. Разум сотен прошлых жизней мог конструировать гениальные стратегии, мог выстраивать психологические защиты и терпеть адскую боль, но физика мира оставалась неумолимой. Ещё один такой фокус без многомесячного восстановления, и истощённое сердце Ивана Васильевича просто разорвётся, как гнилой пергамент. Я играл с огнём, стоя по колено в порохе. И теперь вопрос был только в одном: выдержит ли этот хрупкий сосуд ту волю, что я пытаюсь в него втиснуть, или я убью себя сам, быстрее, чем это сделают Шуйские?

Ожидание тянулось мучительно, каждая минута отдавалась глухой, тяжёлой пульсацией в висках. Я лежал с закрытыми глазами, стараясь дышать поверхностно, едва-едва, чтобы не тревожить спазмом истощённые мышцы груди, и слушал тишину.

Наконец, тяжёлая дубовая дверь отворилась. Раздался осторожный, почти неслышный стук кованых каблуков по каменным плитам и лёгкий звон посуды.

— Что-то он быстро обернулся, — с тревогой подумал я и приоткрыл веки.

Шигона вошёл один. В руках он держал широкий серебряный поднос. Дядька двигался с той особой, напряжённой аккуратностью, с которой сапёры переносили неразорвавшиеся снаряды, боясь сделать лишнее движение. Он поставил поднос на низкий столик у кровати и замер, утирая капли пота со лба рукавом кафтана.

— Всё исполнено по слову твоему, государь. Счастье наше, что на кормовом дворе студень готовили, кости с мослами с ночи в печи томились. Я велел тому вареву не остывать, а юшку слить да процедить через сито мелкое. А с травами-то лихо… Березозол на дворе, снега едва сошли, крапива со снытью ещё и не пробились. Велел я взять сушёных трав с лета прошлого, из аптекарских кладовых, токмо не знаю, осталась ли в них сила.

Я с трудом перевёл отяжелевший взгляд на серебряный поднос. Зрелище, откровенно говоря, открывалось неаппетитное, и уж точно не подобающее великокняжескому столу. Яства, достойные скорее псаря, иззябшего на охоте, чем помазанника Божьего. Любой придворный лекарь, не то что заезжий немец-аптекарь, при виде такого угощения крестным знамением бы себя осенил и велел немедля всё выплеснуть в отхожее место.

И лишь густой, ярко-алый морс из клюквы с шиповником, щедро сдобренный мёдом, выглядел почти пристойно. Он был прозрачен, светел и даже искрился в неровных отсветах пламени.

Но для меня, прикованного к кровати и почти иссушенного, все эти нехитрые снадобья, от одного вида которых здорового человека воротило бы с души, смотрелись бесценным даром. Той самой манной небесной, что ниспослал Господь израильтянам, бредущим по безводной и мёртвой пустыне.

Глава 22

В глубокой глиняной миске дымилась и дрожала, как живая, тёмно-золотистая субстанция — тот самый бульон из мозговых костей и жил, вываренный до состояния жидкого, концентрированного клея. Рядом стоял небольшой серебряный ковшик, на дне которого плескалась густая, тёмно-багровая, почти чёрная жидкость с пузырьками воздуха. Выдавленный сок сырой телячьей печени, неотличимый на вид от запёкшейся крови.

В отдельном резном кубке парил насыщенно-рубиновый настой сушёного шиповника и клюквы, от которого исходил сладковатый, дурманящий