Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

аромат липового мёда. Чуть в стороне стояла крохотная фарфоровая плошка с мутноватым, дурно пахнущим рыбьим жиром, вытопленным, судя по запаху, из щучьей печени, и чаша с отваром трав — чёрная и густая, как деготь.

— Приподыми меня, Иван Юрьевич, — прохрипел я. — Подушки под спину подбей. Да устрой так, чтоб сидел я прямо, не клонился.

Шигона споро выполнил приказ. Его сильные руки, бережно приподняли моё невесомое тело, словно пушинку.

— Сядь подле меня, — велел я ему, кивнув на дубовый табурет. — И блюди. Коли в беспамятство впаду, станешь вливать мне сие в уста по ложке. Каждый час. Не смей звать лекарей. Никаких кровопусканий и припарок их дурных. Уразумел ли?

— Уразумел, государь, — твёрдо отозвался старый воин, садясь рядом и впиваясь в меня внимательным взглядом волка, охраняющего своего щенка.

Я начал с кубка. Дрожащими обеими руками, обхватив холодный металл, я поднёс горячий рубиновый настой к губам. Сделал крошечный, детский глоток. Сладковато-кислая, обжигающая жидкость обожгла язык и горло.

— Витамин С и глюкоза, — отстранённо констатировала память медика внутри меня. Мой организм сейчас балансировал на грани рефидинг-синдрома — смертельного шока от резкого поступления пищи после голодания. Мне нужна была энергия, которая усвоится ещё во рту. Глюкоза из мёда мгновенно всасывалась в кровь, давая питание умирающим клеткам мозга. А ударная доза витамина С из шиповника связывала свободные радикалы, которыми было отравлено тело.

Окончив с настоем, я позволил себе несколько мгновений передышки. Голова кружилась чуть меньше, а в груди, казалось, затеплился крохотный уголёк жизни. Но этого было ничтожно мало. Мой взгляд, тяжёлый и мутный, переместился на следующий сосуд.

— Подай теперь ковш сей, — едва слышно прошептал я, однако в моём взгляде, устремлённом на малый серебряный ковшик, было довольно воли, чтобы сдвинуть горы. Я кивнул на густую, почти чёрную жидкость, что отдавала запахом железа и сырого мяса.

Старый воин замер на мгновение. Его рука дрогнула, прежде чем коснуться холодного серебра. Он поднял ковш с такой осторожностью, словно в нём была не целебная вытяжка, а яд или нечистая сила. Лицо его, изрезанное шрамами, окаменело, а в глубине глаз отразилось не простое отвращение, но суеверный, глубинный ужас. На Руси пить сырую кровь, даже кровь животную, почиталось делом немыслимым, языческим, прямым путём в геенну огненную.

Шигона торопливо перекрестился, глядя на меня с мольбой.

— Государь… Иван Васильевич, батюшка… — голос его, обычно твёрдый, как сталь, сорвался на хриплый шёпот. — Да простит мя Пречистая и все святые угодники… Это же руда, кровь животная, почитай. Нельзя человеку сие в уста принимать! Пить кровь — грех от века, дело бесовское! Как же ты душу свою погубить хочешь?

Я смотрел на него, не мигая. В его глазах плескался ужас за мою душу, а в моих — лишь ледяная пустота и отчаянная решимость выжить. У меня не было ни сил, ни времени на препирательства и объяснения, которых он всё равно бы не понял.

— Не твоего ума дело, Иване, о душе государевой радеть, — отрезал я, и голос мой, тихий доселе, обрёл прежнюю ледяную твёрдость. Взор мой пригвоздил верного воина к месту, не позволяя ни отступить, ни отвести глаз. — Ежели я сам ступаю на стезю греха, то мне за то и ответ держать перед Престолом Всевышнего, в час урочный. Тебе же не дано ни помыслить, ни судить о путях моих. Ты — рука моя, и только. А руке не след противиться воле головы. Подавай же, доколе гнев мой не обрушился на твою седую голову.

Я обхватил ковш побелевшими пальцами и сделал глоток. Вкус был омерзительным — металлический, приторно-солёный, тяжёлый. Желудок рефлекторно содрогнулся, подкатывая тошнотой, но я усилием воли подавил рвотный спазм.

— Кобаламин и ферритин, — мысленно произнёс я, делая второй глоток. Использование праны и долгое обезвоживание — это колоссальный удар по кроветворению. Бледность кожи, шум в ушах — верные признаки тяжелейшей анемии. Чтобы запустить производство эритроцитов, в шестнадцатом веке не было ничего лучше ферментов сырой печени. Если бы повара её сварили, они убили бы все нужные мне соединения.

— Теперь жир, — скомандовал я.

Шигона зачерпнул серебряной ложечкой мутную субстанцию и поднёс к моему рту. Вонючая, маслянистая плёнка обволокла горло, вызывая новый приступ тошноты.

— Омега-3 жирные кислоты, — мозг продолжал бесстрастную лекцию. Мои нервные волокна истончены до предела, как искрящая проводка. Жиры — строительный материал для миелиновой оболочки, их изоляции. Без них тремор рук и внутренняя дрожь останутся навсегда.

Я ведь и так уже изрядно подгадил самому себе в будущем. Мне пришлось заплатить свою цену. Ради скорейшего обретения полноты власти, я несознательно пошёл на жертву. На алтарь политики был брошен рост. Тот всплеск праны, что навсегда изменил моё тело и сознание, заодно и запечатал эпифизарные зоны роста в костях. Частично, но навсегда.

Да, запечатал «частично» — в этом-то и крылась самая гнусная ловушка. Удар праны был не точечным и хирургическим, а грубым и рваным, словно взрыв, опаливший нежные ростки костной ткани. Какие-то зоны роста закрылись намертво, другие же лишь пострадали, сохранив крохи своего потенциала. И теперь, вдобавок ко всем политическим интригам, мне предстояла долгая, ювелирная работа по управлению собственным скелетом. Если пустить дело на самотёк, то через несколько лет я рисковал превратиться не просто в низкорослого государя, а в кривобокого уродца с конечностями разной длины, перекошенным тазом и искривлённым позвоночником. Малейшая ошибка в расчётах, питании или физических нагрузках — и здравствуй, сколиоз и вечная хромота в придачу к росту, как у подростка.

А ведь какой генетический материал мне достался! Мой реципиент был настоящим гигантом для своего времени — сто восемьдесят сантиметров потенциального роста. Даже в двадцать первом веке это — вполне себе выше среднего, а в шестнадцатом он возвышался бы над боярами, как Гулливер над лилипутами.

Вместо этого колосса, былинного богатыря, из меня в лучшем случае вытянется полтора метра, плюс-минус пять сантиметров. Что ж, придётся с лихвой компенсировать нехватку физического роста другими, куда более весомыми аргументами. Например, количеством отрубленных голов тех бояр, что посмеют оказаться выше меня.

Хотя, нет. К чему такая расточительная жестокость? Это шутка, конечно. Чёрная, как земля в могиле, но всё же шутка. Мне не придётся никого казнить за высокий рост. Они все, от первого до последнего, с колен в моём присутствии вставать не посмеют. Просто не рискнут. А с этого ракурса