Городской голова. Том 1 - Роман Тард

что можно построить, не привлекая внимания. Тихо. Локально. И когда придёт время — а оно придёт, через двадцать лет, или через тридцать, или через тридцать шесть, — у меня будет не Бережанск, а — другой Бережанск. Образец. И этот образец — может быть — кому-то покажется интересным.

Это была не победа. Но это был план. План на двадцать лет.

И в моём состоянии — с температурой, с мокрым лбом, с дрожащими руками, — это было всё, что я мог себе позволить: иметь план. Даже если выполнить его — не уверен.

Прохор стоял рядом. Молча. Когда колокола в соборе закончили звонить, и голос Серафима затих, Прохор тихо сказал:

— Барин. Назад в постель. Барин.

Я кивнул. Он помог встать, дойти, лечь. Накрыл одеялом. Принёс новую чашку чая — потому что прежняя остыла.

Я лежал и думал: Александр Третий. Двадцать лет. Кирпичный завод. Воскресная школа. Газета. Бережанск как образец. Цукерман с долгом. Гордеев с тихой яростью. И — Анна, которая принимала меня как отца.

И — впервые за сорок шесть дней — мне стало по-настоящему страшно. Не за себя — а за то, что я могу не успеть.

Тридцатого апреля — после Манифеста, после звона, после ухода Сычёва — пришла Аграфена Тихоновна.

Без предупреждения — как всегда. Прохор только что вышел с пустой посудой, и я слышал в коридоре её голос:

— Где барин?

— В спальне, Аграфена Тихоновна. Болен. Доктор не велел беспокоить.

— Я не доктор. Я — тёща. Я не беспокою — я проведываю. Дай дорогу.

Дорогу дал. Дверь отворилась. Маленькая, прямая, в чёрном, в платке, с тем же выражением лица, с каким она входила во второй раз и в третий — выражением неутомимого инспектора собственной семьи.

— Лежи, лежи, — сказала она, увидев, что я делаю движение приподняться. — Где Анна?

— У себя. Я её отослал отдохнуть — она два дня от меня не отходила.

— Хорошо. Девка устала. — Аграфена Тихоновна подошла к стулу, на котором утром сидел Сычёв, и села. Спина — прямая, как палка. Руки — на коленях. Чёрный платок — натянут поверх седых волос. — Ну, Павлуша. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как ты дошёл до того, что городской голова, купец первой гильдии, лезет в ледяную воду, как мужик, ради чужих изб. Расскажи.

Я смотрел на неё. Шестьдесят четыре года. Тёмные глаза, всё видящие. Голос — острый, без церемоний. Аграфена Тихоновна, которая месяц назад заметила, что у меня изменился почерк. Аграфена Тихоновна, которая каждое воскресенье приходила обедать, сидела напротив и считала мои отклонения от нормы — как Сычёв, только умнее, потому что ей не нужны были папки.

— Кто-то должен был, Аграфена Тихоновна, — сказал я. И это была правда. Самая короткая, какая у меня была.

Она помолчала. Долго. Минуту, может больше. И в этом молчании я понял: она не рассердится. И не похвалит. Она — оценивает.

— Ты, Павлуша, дурак, — сказала она наконец. — В воду-то зачем полез? Ты — голова, не грузчик. Голову своё дело делать — за столом, с бумагами, в управе. Грузчиков — нанимать. Деньги — давать. Распоряжаться. Это — твоё. А лезть самому — это блажь.

— Грузчиков — нанял, Аграфена Тихоновна. И давал. И распоряжался. Но в момент прорыва — нужны были руки. Ещё руки. Рук не хватало. Ничьи, а — мои тоже.

— Гм, — сказала Аграфена Тихоновна.

И долго смотрела. И — я видел — внутри неё что-то двигалось. Не во внешности — выражение лица не менялось, — а внутри, в этой маленькой жилистой женщине в чёрном, шла работа: пересмотр старых выводов, новая оценка зятя, с которым она прожила бок о бок двадцать лет и которого знала наизусть. И теперь — этот зять оказался не таким.

— Лизонька, — сказала она наконец, и при этом имени голос её дрогнул впервые на моей памяти, — Лизонька бы порадовалась.

Пауза.

— Она всегда говорила, — продолжала Аграфена Тихоновна тише, — что в тебе есть хорошее. Только ты его прячешь. Я ей говорила: «Лиза, дура ты, с пьяницей живёшь, какое в нём хорошее, ничего нет, выходи замуж за Иванова, у Иванова лавка». А она: «Мама, ты не видишь. В нём есть. Только глубоко закопано». — Старуха помолчала. — Я думала — она дура. Жалела её. А теперь я думаю — может, она и не дура была. Может, она видела. А я — нет.

Я молчал. Что было сказать. Эта женщина только что — впервые в жизни, при мне, — призналась, что её покойная дочь была права, а она — не права. И эта, мне кажется, была одна из самых больших уступок, на которую способна Аграфена Тихоновна Хлудова.

— Береги себя, Павлуша, — сказала она наконец. И встала. — Ради внуков. Анне и Коленьке нужен живой отец. Не больной, не на постели, не в бреду. Живой. Слышишь?

— Слышу, Аграфена Тихоновна.

Она кивнула. Пошла к двери. У двери — обернулась. И сказала, тихо, почти шёпотом:

— А Лизе я завтра скажу. На могилке. Что ты — её послушался. Запоздало, но — послушался.

И вышла.

Я лежал. Закрыл глаза. И что-то у меня в груди — там, где хрипело и болело — повернулось. Не от бронхита. От другого. Я подумал: вот. Вот сейчас, в эту минуту, я перестал быть «чужим Стрешневым» в этой семье. Аграфена Тихоновна — самый острый, самый недоверчивый человек в этом доме — приняла. Не до конца, не как «своего», но — приняла.

И значит — Стрешнев, настоящий Стрешнев, которого все эти люди оплакивали тайно и не признавали явно, — теперь окончательно похоронен. На его место сел человек, которого они не понимают, но принимают. И этот человек — я.

Не плохо. Для сорока шести дней — не плохо.

Первого, второго, третьего, четвёртого мая я постепенно поправлялся.

Хрипы в лёгких уменьшились — Вебер слушал каждый день и подтверждал: нижняя доля левого лёгкого — чище. Жар спал. Кашель стал реже. К третьему мая я мог сидеть в постели по часу. К четвёртому — встать и пройти до кабинета, опираясь на стену.

И в этот же период — со второго по пятое мая — ко мне приходили посетители. Сычёв — каждый день, как часы. Вебер — утром и вечером.