Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Морозкин — один раз, осторожно, в среду: принёс мёд (бочонок), лимоны (два), сухари особые, какие у старообрядцев пекут (постные, с тмином), и записку от своих женщин — «выздоравливайте, Павел Андреевич, вы городу нужны». Записка была подписана «Жители Кузнечной и Рыбацкой слобод, через Морозкина С. П.» Не сорок подписей, не пять — а одно общее «жители». Но и это было — много.

Вебер, увидев эти подношения, кратко улыбнулся и сказал:

— У вас, Павел Андреевич, образовался… как это по-русски… электорат. Это новое слово, я в немецких газетах читаю. У нас в России такого нет, но появится. Когда-нибудь.

— Что значит — электорат?

— Те, кто за вас будет голосовать. Если будут выборы. У нас выборов нет, голову избирает не народ, а гласные. Но — «электорат» в широком смысле — это те, кто вас поддерживают. У вас он теперь есть. Нижний город. Это — большой ресурс, Павел Андреевич.

Большой ресурс. Народная любовь. Тринадцать лет в Нижнеярске научили меня, что народная любовь — самый ненадёжный, но самый дешёвый и потому самый ценный ресурс в политике. Дешёвый — потому что не нужно платить деньгами. Ненадёжный — потому что можно потерять одним неверным шагом. Ценный — потому что компенсирует то, чего не дают ни деньги, ни связи.

И — четвёртого мая, в среду — баба Настасья пришла. Та самая, торговка рыбой с Базарной площади, бой-баба, голос которой громче колокола. Она — пешком, с базара, через весь верхний город, к моему дому — пришла «с поклоном».

Прохор провёл её в коридор у спальни. Вошла она ко мне — без церемоний, сразу к делу. Большая, в платке, в тулупе, с красными руками, в которых она держала узелок.

— Дай Бог здоровья, Павел Андреич!

— Здравствуй, Настасья.

— Если б не ты — потопли бы! Ей-богу, потопли бы! Я там жила — на Рыбацкой, у самого края, у воды. Изба — последняя в ряду. Если б не дамба твоя — да твои мужики, что её держали, — снесло бы избу к чёртовой матери, прости, Господи. И меня. И Феньку с Гришкой, внуков моих. — Она перекрестилась. — Я — простая баба. Свечку поставлю в собор, как пройдёшь. И за тебя. И за всех твоих. Вот. И тебе принесла.

Она протянула узелок. Развязала на коленях. Внутри — печёная рыба, завёрнутая в холстинку. Большой кусок осетрины. И — банка с икрой, маленькая. Свежей.

— Бери. Свежее. Для здоровья. Сама готовила.

— Настасья, — сказал я, — это слишком много. Икра — это…

— Бери, голова. Это от меня. Это — спасибо. У меня внуки живы — благодаря тебе. Что мне твоя икра. — Она сунула узелок мне. — Ешь. Поправляйся. Городу — голова нужна. Живая.

И — поклонилась в пояс. Низко. Без подобострастия — а просто по-старинному, как кланяются равному, который сделал большое.

Я смотрел на неё. И не знал, что сказать. В Нижнеярске — за тринадцать лет — мне ни разу не кланялись в пояс. И не приносили икру. И не плакали при мне от радости, что внуки живы.

— Спасибо, Настасья, — сказал я. — Передай поклон внукам.

— Передам, голова. Передам.

Она вышла. Я лежал с узелком на одеяле. И — не мог открыть. Просто смотрел и думал.

Морозкин зашёл вечером того же дня. Неофициально — «по пути с базара». Сел у постели. Принёс новость:

— Павел Андреевич, в нижнем городе вас называют «наш голова». «Наш». Не «городской голова», не «Стрешнев», а «наш». Это — я первый раз слышу за десять лет, что я в Бережанске.

— И что это значит, Савва Парфёнович?

— Это значит, — Морозкин помолчал, и в голубых глазах за светлой бородой что-то блеснуло, — это значит, что вы — теперь в нижнем городе как святой. Не в богословском смысле, а в народном. Вас защитят. Вас не сдадут. К вам пойдут — с любым делом. Это… дорогого стоит, Павел Андреевич. Очень дорогого.

— Дорого мне стоило, — сказал я. И закашлялся. — Простуда — на десять дней.

Морозкин слабо улыбнулся:

— Цена приемлемая. Простуду переживёте. А репутация — она с вами останется.

Он посидел ещё минут десять. Молча. Потом — встал. У двери обернулся:

— Павел Андреевич. Я хотел вам сказать одну вещь.

— Скажите.

— Я раньше думал, что вы — один из тех голов, которые пришли — посидели — ушли. Как все прежние. Я к вам присматривался. Я знаю, вы это видели. — Он улыбнулся. — Так вот — я больше не присматриваюсь. Я… я с вами. Если вам что нужно — деньги, люди, поддержка — я с вами. По-настоящему.

Пауза.

— Это уговор?

Я смотрел на него. Старообрядец. Купец. Тридцатичетырёхлетний расчётливый человек. И — для которого «слово» — это всё, что у него есть, что сильнее любого контракта, любой бумаги, любой подписи. Он только что сказал «с вами». Это — больше, чем подпись на договоре. Это — клятва.

— Уговор, Савва Парфёнович, — сказал я. И протянул руку.

Он подошёл. Пожал. Рука — крепкая, тёплая, с жёсткими мозолями от работы (он, я знал, сам разгружал свои подводы — старообрядческая привычка не делить чёрной работы с мужиками).

— Уговор, Павел Андреевич.

И вышел.

Я лежал. И смотрел в потолок.

Сорок седьмой день. Бронхит. Анна. Сычёв. Серафим. Аграфена Тихоновна. Морозкин. Настасья.

Цена была — десять дней в постели и хрипы в груди, которые, может быть, останутся со мной до самой смерти. Но — союзники. Настоящие союзники. Не один — а пять человек. Шесть, если считать Кашина. Семь, если Вебера. Восемь, если Краснова.

Восемь союзников за сорок семь дней. В системе, в которой каждый союзник — это год работы, это очень неплохо.

Сорок седьмой день. Цукерман — впереди. Гордеев — впереди. Кирпичный завод — впереди. Воскресная школа — впереди. Газета — впереди.

Двадцать лет затягивания гаек — впереди.

Я закрыл глаза. И впервые за две недели — заснул легко. Без кашля. Без жара.

Город — выжил. Я — тоже.

Глава 16

Шестого мая я вернулся в управу.

Вебер — которого я уговаривал три дня — согласился выпустить меня из постели на условиях: «четыре часа в день, не больше, и никаких лестниц на второй этаж без отдыха». Четыре