Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Риск — большой. Но альтернатива — медленное угасание под процентами Цукермана и под ударами Гордеева, который рано или поздно выбьет меня с городского головы.

Нет. Рисковать — правильно.

Мне нужен кирпичный завод.

Это — первая большая идея, которая пришла мне в голову в этой жизни — не «как выжить» и не «как не разоблачиться», а — «как построить». Как создать что-то, чего здесь нет. Как воспользоваться тем самым преимуществом, которое у меня было: сто сорок лет знания того, что будет.

Я смотрел на чистый лист. Взял перо. Написал наверху — корявым, но уже узнаваемым «стрешневским» почерком:

«Кирпичный заводъ въ Бережанскомъ уѣздѣ. Предварительныя расчёты.»

И начал записывать.

Восьмого, девятого и десятого мая я — в те четыре часа в день, что разрешил Вебер, — расспрашивал Сычёва.

Сычёв был моим геологическим справочником, моей географической картой и моим статистическим бюро одновременно. Двенадцать лет в управе — это значит, что через руки Сычёва прошли все документы по уезду: купчие, аренды, налоговые описи, прошения, карты. Он не помнил всё — но помнил, где что искать.

— Фёдор Игнатьич, — начал я восьмого мая, — в нашем уезде есть месторождения глины?

Сычёв поднял пенсне. Задумался. Пожевал яблоко.

— Глины-с? Всякой?

— Пригодной для гончарного дела. Или — для строительного кирпича.

— Есть-с. Несколько. Самая известная — у деревни Глинки, в пятнадцати верстах к юго-западу от Бережанска. Оттуда крестьяне глину берут, горшки лепят, возят продавать на базар. Кустарно-с. Артельно. Глина, говорят, хорошая — жирная, красная, чистая. Веками берут, а не кончается.

— Пятнадцать вёрст — это близко. Подводами за день — туда и обратно. Кто владеет землёй?

— Под Глинками-с? Земля — казённая. Крестьяне Глинки — государственные, не помещичьи. Они платят подушный налог и пользуются землёй в пределах общинного надела. Но карьер — он вне общины, в стороне, на пустыре. Казённая. Крестьянам — никто не запрещал брать, но и разрешения формального нет-с. По обычаю берут.

— Казённая, — повторил я.

— Казённая-с.

— Значит — можно взять в аренду. У казны. Напрямую. С разрешения губернской казённой палаты, если я правильно помню «Уложение о казённых землях».

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич-с… вы хотите взять карьер у Глинок в аренду?

— Да. Начните оформлять запрос. На долгосрочную аренду — двадцать пять лет. Участок — всё плато карьера, плюс прилегающая земля для постройки. Плата — сколько по нормативу положено, я не знаю.

— Четвертак за десятину в год-с, для казённой земли в аренду под промышленные нужды. Плюс гербовый сбор, плюс разрешение губернии-с, плюс… — Сычёв замолчал. И в пенсне его что-то блеснуло — не удивление, а — начало понимания. — Павел Андреевич. Аренду — для чего?

Я выдержал его взгляд.

— Для кирпичного завода, Фёдор Игнатьич.

Пауза была долгой. Сычёв смотрел на меня так, как человек, которому только что сообщили, что Волга поменяет русло и теперь будет течь в обратную сторону. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Потом — медленно, очень медленно, положил перо на стол.

— Кирпичного… — выговорил он. — … завода. В Бережанске. Вы. Павел Андреевич.

— Да.

— Но… — Он искал слова. — В Бережанске нет кирпичного завода. Никогда не было-с. В уезде нет. В губернии — два, оба в губернском городе. Кирпич мы возим из Саратовской губернии, баржами. Дорого. Поэтому и строим из дерева-с, в основном.

— Именно поэтому и нужен свой завод. Глина есть. Рабочие руки есть. Дрова для обжига — в уезде лесов достаточно. Сбыт — сам Бережанск растёт, плюс уездные города по Волге. Технология — известна, немецкая, печь Гофмана. Я читал о ней… в журнале.

— В журнале-с?

— В техническом. Давно. Детали помню.

Сычёв молчал. Я видел, как в его голове — за пенсне, за сушёным яблоком, за двенадцатью годами канцелярской осторожности — идёт работа: оценка. Новая, крупная, не похожая ни на что, что он видел. И — к моему удивлению — эта оценка была положительной. Не восторженной, нет, — но положительной.

— Павел Андреевич, — сказал он наконец тихо, — вы понимаете, что это — очень большие деньги-с?

— Понимаю.

— Тысяч двадцать-тридцать начальных.

— По моим прикидкам — двадцать пять.

— У вас их нет.

— Нет.

— Тогда — как?

— Партнёр. Морозкин — первый кандидат. Может быть, ещё кто-то. Кредит — у Цукермана или у другого кредитора. Но под конкретный проект, с бизнес-планом… — я осёкся. — С подробным расчётом доходов и расходов. Не под карты. Под дело.

Сычёв перебирал пальцами край своего пенсне. Долго.

— Это — очень смело, Павел Андреевич. Очень. Может получиться — огромное дело. Такое, после которого Бережанск будет не уездным городом, а — промышленным центром. Или — может не получиться. И тогда — разорение. Полное.

— Знаю.

— И вы идёте?

— Иду.

Сычёв помолчал ещё. Потом — сказал, и в голосе у него было что-то новое:

— Я… я помогу. Сделаю запрос в казённую палату. Подниму все документы по карьеру. Узнаю у крестьян Глинок — сколько они добывают, как качество, бывают ли перебои. К концу недели у вас будет полная справка.

— Спасибо, Фёдор Игнатьич.

— Но, — он поднял палец, — об этом — никому. Ни единой душе, Павел Андреевич. Не сегодня, не завтра — долго. Потому что если Тарас Лукич узнает раньше времени, что у вас есть такие планы, — он сделает всё, чтобы вы эти планы не осуществили. Всё. Понимаете-с?

— Понимаю.

— Молчим.

— Молчим.

Он кивнул. Собрал папку. Поднялся. У двери обернулся — уже в третий или четвёртый раз за наше знакомство, — и сказал:

— Павел Андреевич. Я вам скажу ещё одну вещь-с. Я двенадцать лет смотрел, как этот город медленно… медленно-с… гниёт. Я не знал слов, чтобы это сказать. Я говорил себе: «Это Россия, так везде». А теперь я думаю — может быть, не так. Может быть, есть другая Россия, в которой уездный город может иметь свой кирпичный завод, свою газету, своего нормального голову и воскресную школу. Я не знаю, есть ли такая Россия. Но если вы попробуете её построить — хоть кусочек, хоть один уездный город, — я буду с вами. До конца-с.

Он поклонился. Вышел.

Я сидел в кабинете. За окном — майский день, солнце, первые