Городской голова. Том 1 - Роман Тард

отделённые от центра Бережанска Лесным оврагом и пустырями. Дома — одноэтажные, деревянные, почерневшие, с просевшими крышами. На многих — следы паводка: подтёки на нижних брёвнах, вышедшие из строя крыльца, куски мусора, не убранные со двора. Люди — отставные солдаты, вдовы, мелкий мещанский люд, живущий перебоями.

Ерофей довёз до угла третьего переулка и остановился.

— Тут, Павел Андреич. Дальше в слободку лошадь-то не везёт — грязно ещё.

— Жди здесь. Я пешком.

Я пошёл по переулку — сам, без помощника. Семь домов от угла. Я считал по памяти. Четвёртый — пустой, заколочен. Пятый — жилой, из окна пахло варёной капустой. Шестой — хозяйка выбивала палкой мокрые одеяла, посмотрела на меня с тем настороженным любопытством, с каким смотрят на приличного человека в неприличном месте. Седьмой.

Дом вдовы Клюевой — маленький, в три окна, с серыми от времени наличниками, с низким крыльцом. Я постучал.

Открыла женщина — немолодая, лет пятидесяти, в тёмном платье и чистом переднике. Лицо — усталое, но приветливое.

— Вам кого?

— К Ивану Петровичу Козлову. По делу.

Она посмотрела на меня — с головы до ног. Сюртук хороший. Выражение лица — не базарное. Нищий бы не пошёл к Козлову «по делу» в таком сюртуке.

— Проходите, барин. Иван Петрович у себя. Только он… — она замялась, — он нынче… не совсем в себе. Выпил.

— Я знаю. Я подожду, если нужно.

— Проходите.

Она провела меня через тёмные сени в небольшую комнату — дверь слева от прихожей. Я остановился на пороге.

Комната была — беднее, чем я ожидал, а я готовил себя к бедности. Стол у окна — из неоструганных досок, с двумя пустыми бутылками. Кровать в углу — с продавленным матрасом, укрытая тряпьём. Табурет. Комод с одной ящик провалился внутрь. Икона Николая Чудотворца в углу — без лампады, потемневшая от дыма. И — запах: застоявшийся, кислый, водочный, смешанный с запахом немытого тела и сырого дерева.

На табурете сидел человек.

Ему было, я прикинул, лет пятьдесят — может, пятьдесят пять, но выглядел он на шестьдесят пять с лишним. Тощий, с неровной серо-рыжей бородой, с красным лицом и мутными глазами. Рубаха — грязная, когда-то белая. Штаны — засаленные. Ноги — босые. На полу — пустая рюмка.

Он посмотрел на меня. Пытался сосредоточить взгляд. Не смог.

— Чего изволите?

— Иван Петрович Козлов?

— Я. А вы кто?

Вдова, стоявшая за моей спиной в дверях, тактично отступила в сени. Я вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Козлов смотрел на меня всё так же — мутно, не узнавая.

— Иван Петрович, моя фамилия — Стрешнев.

Тишина. Потом — медленная, неторопливая работа мысли в красном лице: кто такой Стрешнев? Где я слышал? Что случилось? И — узнавание, постепенное, как туман, расползающийся в разные стороны, — пока на лице не проступил страх. Настоящий, трезвящий.

— С-с-стрешнев? — выговорил он. — Голова?

— Голова.

Он попытался встать. Не смог — повело в сторону. Сел обратно. Руки задрожали. Он схватил себя за локти, как будто пытался унять дрожь физически.

— Я… я ничего не знаю! Я ничего не делал! Это всё… это всё Тарас Лукич! Это он мне велел! Он меня и надоумил, и деньги дал, и сказал: «Подпиши, Ванька, не твоя забота, тебе только подписать»! Я бедный человек, Павел Андреевич, у меня ни кола ни двора, у меня только эта комната и Семёновна сдаёт мне за полтора рубля и ту я не всегда плачу!..

Он говорил быстро, взахлёб, глотая слова, — и при этом трезвел на глазах: страх был лучшим лекарством от пьянства, чем любая настойка. Я слушал и смотрел, и мне было — да, жалко его. Не как человека, которого использовали и бросили, а как слабое, загнанное, сломанное существо, которое никогда в жизни не было главным ни в одной истории — и в этой тоже был только инструментом.

— Иван Петрович, — сказал я спокойно, — успокойтесь. Я не обвиняю вас.

— Не… не обвиняете?

— Не обвиняю. Я знаю, как всё было. Это действительно Тарас Лукич. Я знаю его методы. Вы — были орудием. Я не ищу вас наказать. Я ищу — вернуть землю городу.

Он смотрел на меня. Непонимающе. Мутные глаза медленно прояснялись.

— В… вернуть? Землю?

— Вернуть. Те три десятины у Лесного оврага. Они должны быть городскими. Они принадлежат городу. Сделка, которая была проведена в семьдесят девятом году, — была ошибкой. Можно сказать — недоразумением. Мы её исправим. Юридически.

— А Тарас Лукич?

— Тарас Лукич — это мое дело. С ним я разберусь отдельно.

— Но он же… он же меня убьёт, если узнает!

— Он не узнает. По крайней мере — от меня и от вас. А больше об этом никто не знает, если вы не рассказывали.

— Не рассказывал! — вскрикнул Козлов. — Никому! Ни слова! Это же… за это же…

— Знаю. Вот и продолжайте молчать. А я с вашей помощью — сделаю так, что земля вернётся городу, никто не узнает, а ваша жизнь — не изменится. Кроме одной детали.

— Какой?

— Пятьсот рублей.

Козлов моргнул. Медленно.

— Пятьсот… что?

— Пятьсот рублей, Иван Петрович, — сказал я. — Это — ваше. За то, что вы подпишете одну бумагу. Бумагу о том, что при оформлении сделки в семьдесят девятом году была допущена ошибка: вы, как мещанин, не имели права приобретать городскую землю без протокола думы, о котором вам не сообщили. Сделку признаёте несостоявшейся. Земля — возвращается городу. Со своей стороны — вы получаете пятьсот рублей в качестве возмещения морального ущерба за участие в ошибочной сделке. И — моё слово: я не заведу против вас никаких дел. Ни сейчас, ни потом.

Козлов смотрел на меня. В мутных глазах — борьба: страх, жадность, недоверие, снова страх.

— А… бумага? — сказал он. — Какая бумага?

— Я её принесу. В ближайшие дни. Простая бумага — я вам прочитаю, если захотите. Вы — подпишете. При двух свидетелях. Я передам её в управу, оформим через Сычёва, всё будет юридически чисто.

— А деньги?

— Двести пятьдесят — сразу, при подписании. Двести пятьдесят — через месяц, когда оформление будет завершено.

— Сразу… все пятьсот.

Я почти улыбнулся. Торгуется. В комнате, где нет стула для гостя, в рубахе, которую не