Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Двадцатого мая Сычёв принёс готовый акт на подпись. Я подписал. Положил в папку «Городское имущество». И сказал Сычёву:

— Фёдор Игнатьич, сегодня пятница, да?

— Пятница-с.

— К понедельнику — составьте мне отдельный реестр: все земельные участки городской собственности, с датами оформления, именами распорядителей, текущим статусом. Я хочу — убедиться, что других таких историй нет. И — если есть — исправить.

— К понедельнику-с. Понял.

— И, Фёдор Игнатьич…

— Да?

— Вы — молодец.

Сычёв остановился. Повернулся ко мне. Длинная пауза.

— Спасибо, Павел Андреевич-с, — сказал он тихо. — Я двенадцать лет не слышал этого слова. Ни от кого. Спасибо.

Поклонился. Вышел.

Я сидел в кабинете один. За окном — майский день, солнечный, с запахом цветущих яблонь от сада купца Пышкина — того самого, который голосовал «за» на думе. Сквозь открытое окно — детские голоса с Соборной площади, стук колёс по булыжнику, колокольный звон к вечерне.

Пятьдесят девятый день в чужой жизни. Земля — возвращена. Мельников — нейтрализован. Козлов — обезопасен. Первый скелет из шкафа Стрешнева — вынесен и похоронен.

Остаётся — Цукерман. Катенька. Гордеев. Кирпичный завод. И двадцать лет затягивания гаек.

Работа продолжалась.

Глава 18

Двадцать первого мая — суббота, конец недели, в управе было тихо — ко мне пришёл Краснов.

Я ждал его уже давно. После того, как в первых числах апреля он вышел из-под ареста, поблагодарил меня в кабинете и ушёл, — я думал: придёт ещё. Не сразу. Не сегодня. Но придёт — потому что такие люди не оставляют долгов незакрытыми, и у Краснова был долг не денежный, а человеческий, и этот долг требовал разговора.

Сычёв пропустил его без доклада — просто тихо открыл дверь и сказал:

— Павел Андреевич-с, к вам Пётр Фомич.

— Пусть войдёт.

Краснов вошёл. В том же сюртуке, который я помнил с первой нашей встречи, — тёмном, с заплатами на локтях, — но вымытом, с подшитыми манжетами. Лицо — меньше бледное, чем тогда в апреле: после того, как его выпустили, он, видимо, стал немного есть и немного спать. Бородка клинышком — аккуратно подстрижена. Очки — те же, толстые, с тонкой металлической оправой. Книга под мышкой — тонкая, в бумажной обложке.

— Павел Андреевич, — сказал он, останавливаясь у двери. — Вы не заняты?

— Занят, Пётр Фомич, — сказал я и тут же встал от стола, — но для вас — свободен. Садитесь.

Он сел — на стул для посетителей, не на край, как садятся оскорблённые или виноватые, а — в середину, спокойно, сцепив тонкие пальцы на коленях. В этот раз в нём было меньше страха и больше решимости. Видно было: он что-то себе сказал перед визитом — и это что-то придало ему опоры.

— Павел Андреевич, — начал он, и голос у него был мягкий, чуть хрипловатый (видимо, простужен), — я пришёл не благодарить. Я уже благодарил. Я пришёл — спросить.

— Спрашивайте.

— Вы — купец первой гильдии. Городской голова. Вы — часть той власти, которая меня выслала сюда, которая держит меня под надзором, которая в любой момент может снова — одним росчерком пера — отправить меня в Сибирь. Вы — из тех людей, кого я, по всей логике моей жизни, должен был бы презирать и кто должен был бы презирать меня. И вот — ситуация: вы заступились за меня перед исправником. Вы поручились своим именем — не за знакомого, не за родственника, а за ссыльного, которого вы впервые увидели в день, когда за меня поручались. Я полтора месяца думал об этом — и не понимаю. Я образованный человек, я читал книги по психологии, по этике, по социологии — и у меня нет теории, которая это объясняла бы. Поэтому я пришёл просить: объясните.

Он замолчал. Смотрел на меня — серьёзно, без заискивания и без вызова, внимательно, как смотрят люди, для которых вопрос не праздный, а — инструмент понимания мира.

Я помолчал. Подумал — что сказать. Потом — сказал то, что было правдой в той мере, в какой правду можно было говорить человеку из этой эпохи:

— Пётр Фомич, я объясню — настолько, насколько могу. Я — не тот купец, к которому вы привыкли. Я прочитал больше, чем положено купцу первой гильдии, — у меня дома есть «Мёртвые души», я знаю, кто такой Карамзин и могу с натяжкой пересказать главу из Канта. Это я не к тому, чтобы хвастаться, — а к тому, чтобы вы понимали: у меня есть некоторая база, которой обычно у купечества нет. И вот эта база — говорит мне простую вещь: образование важнее предрассудков. Образованный учитель, даже если он «под надзором», полезнее для города, чем тридцать неграмотных детей, которые вырастут в безграмотных мещан. Это — практический расчёт. Арифметика. Если вычесть из города Краснова, город становится беднее на одного грамотного человека. А в Бережанске грамотных людей — можно посчитать на пальцах двух рук.

Краснов слушал — внимательно, не перебивая. В глазах — я видел — возникало что-то, что я назвал бы настороженным интересом.

— И это — всё?

— Нет. Есть второе. Я видел, что сделал с прошлым царствованием — убийство. Я видел, что сделал и делает с нынешним — Манифест о незыблемости. Я не хочу, чтобы этот город — мой город, за который я теперь отвечаю, — пошёл по той же дороге: озлобление, террор, репрессии, новое озлобление. Ваша арестованность, Пётр Фомич, — это звено в этой цепочке. Вас посадят — кто-то из ваших учеников, которым вы успели что-то объяснить, озлобится. Из этого озлобления — через десять, пятнадцать лет — вырастет новое поколение, которое будет кидать бомбы. Я не хочу это. И поэтому — если можно прервать цепочку, — я её прерываю. За свой счёт. Поручительством.

Краснов молчал. Потом — медленно — достал из кармана сюртука платок, протёр очки. Надел обратно. И посмотрел на меня прямо.

— Павел Андреевич, — сказал он тихо, — я не знаю, встречал ли я в жизни человека, который бы думал о политике так. Из тех, кого я знал, — одни говорили «всё сломать», другие говорили «ничего не менять».