Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Мельников пришёл. Долговязый, с залысинами, в мятом сюртуке, нервно потирающий руки. Он был напуган ещё с того разговора после думы, когда я сказал «ратуша может подождать, а люди — нет», — и с тех пор его страх, я думаю, только рос. Потому что каждый день он ждал: когда же ему скажут, что откатов больше не будет. И каждый день — не говорили. А неопределённость для такого человека хуже плохой новости.

Он сел на край стула — так же, как сидел в феврале, когда Гордеев послал его ко мне с претензией. Руки — на коленях, но двигаются. Глаза — избегают моих.

— Пётр Ильич, — сказал я, — благодарю, что пришли.

— Павел Андреевич… я сразу, как позвали…

— Пётр Ильич, я буду говорить прямо. Без игр и без намёков. У нас с вами — долгие деловые отношения. Я имею в виду отношения, которые были у вас с прежним мной. За три года — через ваши руки прошло больше двадцати тысяч рублей городских подрядов. Из них пятнадцать процентов — примерно четыре с половиной тысячи — были отчислены в виде… назовём их неофициальными доплатами… городскому голове. Я правильно считаю?

Мельников побледнел. Медленно, пятнами. Руки замерли.

— Павел Андреевич, я… я не знаю, о чём вы…

— Знаете, Пётр Ильич. И я знаю. И у меня есть тетрадка — с датами, суммами, назначениями, вашим именем. Ваш почерк не на ней, но упоминания — есть. В дневнике, в отдельной книжке, в двух местах. Эта тетрадка — сейчас у меня. В безопасном месте. Копия — не в одном месте.

Это было правдой лишь наполовину. Копии не было. Но угроза должна была звучать так, чтобы он поверил.

— Павел Андреевич…

— Пётр Ильич, не оправдывайтесь. Я не буду вас обвинять и не буду ничего предпринимать. Если мы сейчас договоримся.

Он поднял глаза. Впервые.

— О чём?

— О трёх вещах. Первое: с этого дня — никаких неофициальных доплат. Ни мне, ни моим посредникам, ни кому бы то ни было в управе. Все подряды — по нормальным ценам, за нормальные работы, с нормальной прибылью. Прибыль у вас останется — я не собираюсь вас разорять. Она будет меньше, чем та, которую вы получали при прежней схеме, но она будет. Вы сможете работать. Второе: с этого дня — ни одной бумаги, ни одного устного слова от вас к Тарасу Лукичу Гордееву обо мне, о моих делах, о моих решениях, о моих разговорах. Ни-че-го. Если Тарас Лукич вас спрашивает — вы знаете ровно столько, сколько знают все: голова занят городом, подряды распределяются по решению управы, больше ничего. Третье: если вы мне понадобитесь — я вас позову. Если кто-то другой спросит у вас обо мне — вы молчите. Всё.

Мельников смотрел на меня. Я видел — в его глазах идёт расчёт: что потеряет, если согласится, и что потеряет, если откажется.

— А если… Тарас Лукич спросит о тетрадке? — выговорил он наконец. — Он тоже знает про неё. Я ему говорил.

— Если он спросит — скажете, что тетрадка у меня. Пусть он сам приходит. Лицом к лицу.

— А если он меня… уберёт? Ему же невыгодно, чтобы я — выжил, если я знаю то, что знаю.

Это был хороший вопрос. Практический. И — честный. Мельников только что признал вслух, что работа на Гордеева — опасна, и что он это знает. Это было первое проявление трезвости.

— Пётр Ильич, — сказал я, — я не могу вам гарантировать полной безопасности. Никто не может. Но могу сказать следующее: если с вами что-то случится — я вскрою тетрадку, я вскрою копию, я напишу лично губернскому прокурору в Казань, и я приложу копию вашей расписки на получение пятисот сорока рублей за мощение Соборной площади в восьмидесятом году, которую вы подписали неосторожно. После этого у Гордеева будут очень серьёзные проблемы. Он это поймёт. И не тронет вас.

— А если тронет — перед тем, как я успею…

— Я это сделал заранее. Письмо прокурору — уже готово. Оно лежит у одного человека, которому я доверяю. Если со мной что-то случится — оно уйдёт само. Это называется «страховка».

На самом деле никакого письма не было. Но это тоже должно было звучать правдоподобно. Мельников должен был поверить, что убивать меня или его — для Гордеева теперь невыгодно, потому что цепочка защищена.

Он молчал. Долго. Потирал руки — их потирание стало медленнее, ритмичнее, как будто он успокаивался.

— Павел Андреевич, — сказал он наконец, и голос у него стал другим: глуше, серьёзнее, — я согласен. На ваших условиях. Я и сам… я устал. Гордеев — он как жернов. Я под ним пятнадцать лет. Каждую ночь просыпаюсь в поту — снится, что он меня зовёт и я иду. Я бы рад — освободиться. Но я не мог. Не знал как.

— Теперь знаете.

— Теперь знаю.

— Тогда — всё. Наш разговор — не состоялся. Вы ко мне не приходили. Я вам ничего не говорил. Никакой тетрадки я не показывал и не упоминал. Если Гордеев спросит — вас вызывал голова по поводу повторного обсуждения ремонта ратуши, а я вам сказал, что ремонт откладывается до следующего года, и вы ушли недовольным.

— Понял. Недовольным — это натурально.

— Вот. И ещё одно, Пётр Ильич.

— Слушаю.

— Вы — хороший подрядчик. Я не шучу. Вы умеете работать, у вас есть артель, у вас есть связи по материалам. Если через месяц-два город объявит новые подряды — по честным ценам, без откатов, — подавайтесь. Я вас не исключу из списка. Это — чистый лист. Именно в том смысле, в котором говорят «чистый лист».

Мельников посмотрел на меня. Медленно. И я увидел — впервые за наше знакомство — что-то похожее на надежду. Слабую, недоверчивую, боязливую — но надежду.

— Спасибо, Павел Андреевич, — сказал он. Встал. Поклонился. И — как-то по-другому, чем раньше: не подобострастно, а — коротко, по-деловому.

Ушёл.

Я остался один. Закрыл папку. Убрал в ящик. Запер.

Между двенадцатым и двадцатым мая я — в параллель со всем остальным — оформлял возвращение земли. Сычёв работал аккуратно, без спешки: акт о «исправлении делопроизводственной ошибки», возвращении участка в муниципальную собственность, приложение расписки Козлова, моя подпись, печать управы. Двести рублей