Городской голова. Том 1 - Роман Тард

стирали неделю, — торгуется с городским головой за условия оплаты. Это была хорошая новость: человек, который торгуется, — не сломлен окончательно. И его страх — управляем.

— Иван Петрович, — сказал я, — я готов дать все пятьсот сразу. Но тогда — бумага должна быть подписана в тот же день, при мне и при свидетелях. Без откладываний. Договорились?

— Договорились.

— Договорились. Я приду через три дня — пятнадцатого мая. Вечером. Будьте трезвы, Иван Петрович. Это — единственное условие.

— Буду.

— И — никому ни слова. Даже Семёновне. Понимаете?

— Понимаю.

Я повернулся, чтобы уйти. У двери — остановился.

— Иван Петрович, ещё одно. Если Тарас Лукич к вам придёт, или Мельников, или кто-то ещё, — скажите, что ничего не знаете, ничего не помните, пили, забыли. Всё. А если они будут настаивать — придите ко мне. В управу. Любое время. Скажите писарю: «К голове от Козлова по частному делу». Он меня позовёт. Поняли?

— Понял.

— Всё. До пятнадцатого.

Я вышел из комнаты. Вдова Клюева провожала меня в сенях — тихо, не задавая вопросов.

— Семёновна, — сказал я ей у двери, — я вас попрошу. Иван Петрович — он в ближайшие дни не должен пить. Я ему заплачу за это. Сколько он обычно тратит на водку в день?

— По-разному, барин. Когда пять копеек, когда пятнадцать.

Я достал из кармана рубль серебром.

— Это — вам. За четыре дня. Чтобы Иван Петрович не имел доступа к водке. Накормите его, дайте чаю, не давайте денег. Если он попросит водки — скажите: «По уговору с барином Стрешневым, нельзя». Он поймёт.

Она взяла рубль. Посмотрела на меня — с тем же внимательным, молчаливым взглядом, каким смотрела при входе.

— Понимаю, барин.

— Спасибо.

Я вышел на крыльцо. Вечер уже спускался на Солдатскую слободку. Ерофей ждал за углом, в конце переулка. Я пошёл к нему — и думал: вот первый шаг. Козлов — подпишет. Он слаб, напуган, и пятьсот рублей для него — невообразимая сумма. Но — слаб и напуган — значит, может и сбежать, и рассказать, и запить окончательно. Поэтому — рубль вдове. Поэтому — три дня, не больше. И — свидетели. И — юридическая обёртка.

Пятнадцатого мая я приехал к Козлову в семь вечера, с Сычёвым и с заранее подготовленной бумагой.

Козлов был трезв. Не свеж — лицо помятое, руки подрагивали с похмелья третьего дня, — но трезв. В той же рубахе, но чистой: видимо, Семёновна постирала. Он встал при нашем появлении, поклонился. Вдова принесла два табурета для нас. Сам остался стоять.

— Иван Петрович, — сказал я, — садитесь. Сычёв — мой секретарь. Это — свидетель. Я привёз ещё одного.

Вторым свидетелем был Потап-старший — тот самый бригадир с дамбы, которого я взял с собой, потому что он был человек надёжный, неразговорчивый и ни с Гордеевым, ни с его людьми никак не связан. Потап вошёл вслед за Сычёвым, кивнул Козлову, огляделся и встал у окна.

Я достал бумагу. Положил на стол. Прочитал вслух — медленно, чтобы Козлов расслышал каждое слово:

«Я, нижеподписавшийся, мещанин Бережанска Козлов Иван Петрович, сим удостоверяю, что при оформлении сделки о приобретении мною трёх десятин городской земли у Лесного оврага, имевшем место 14 сентября 1879 года, я был введён в заблуждение относительно правомерности означенной сделки. По причине того, что продажа означенной городской земли должна была проходить через голосование городской думы, каковое голосование не проводилось и протокол коего в думских книгах отсутствует, признаю, что сделка была ошибочной и не может считаться действительной. От своих прав на означенный участок отказываюсь безвозмездно и без претензий. Участок возвращается в собственность города Бережанска. Прошу городскую управу оформить соответствующее возвращение в установленном порядке.»

Пауза.

— Понятно?

— Понятно.

— Подпишете?

Козлов взял перо — оно дрожало в его руках. Окунул в чернильницу, которую принёс Сычёв. Приложил перо к бумаге.

— А деньги?

— Пятьсот рублей. Сейчас. При свидетелях.

Я достал из кармана завёрнутые в платок ассигнации. Пятьсот — пятидесятирублёвыми кредитными билетами, десять штук. Положил на стол. Козлов посмотрел на деньги — сжатыми кулаками, — и подписал. Быстро. Росчерк его подписи был корявый, дрожащий, но узнаваемый.

Сычёв подписал как свидетель. Потап-старший — как второй. Я поставил дату и заверил подписью городского головы.

Бумага легла в мою папку.

— Иван Петрович, — сказал я, — всё. Дело сделано. Теперь — вы забудьте об этом. Насовсем. И ещё — последнее. Если захотите уехать из Бережанска — это будет разумно. Не обязательно. Но разумно. Подумайте.

— Куда уеду-то, Павел Андреевич? У меня никого нигде.

— Я скажу Сычёву — он поможет вам написать прошение в какую-нибудь богадельню в соседнем уезде. Туда принимают мещан без средств. Содержание — бесплатное, стол и кров. Не здесь, не у Гордеева под боком. Подумайте.

Он посмотрел на меня. Слёзы — впервые за весь разговор, настоящие, стариковские слёзы — выступили на глазах.

— Павел Андреевич… — Голос сорвался. — Я… я двадцать лет ни разу ни от кого добра не видел. А вы… вы мне пятьсот рублей. И бумагу. И ещё — подумать о приюте. Почему?

— Потому, Иван Петрович, что вы — тоже человек, — сказал я. — И ваша вина — меньше, чем вина тех, кто вами воспользовался. Бог с ними.

Он кивнул. И заплакал — тихо, без звука, по-стариковски.

Мы вышли из дома. Сычёв, Потап-старший и я. На крыльце я сказал Сычёву:

— Фёдор Игнатьич, завтра оформите возвращение участка в городскую собственность. Стандартный акт, с приложением этой расписки. Думу не собираем — это не продажа, а исправление технической ошибки, для этого голосования не нужно. Я подпишу. Гербовый сбор — за мой счёт, из личных средств. Двести рублей приблизительно.

— Оформлю-с, Павел Андреевич. Но… — Сычёв помедлил. — Тарас Лукич — рано или поздно узнает, что земля вернулась к городу. Когда узнает — он придёт к вам. Или не к вам — а с вами. Вы готовы?

— Я буду готов, Фёдор Игнатьич.

— Как?

— Мельников.

Сычёв посмотрел на меня долго. Потом — кивнул. Понял.

Мельникова я вызвал через два дня — семнадцатого мая.

Не записку — потому что записка оставляет след. А через писаря: «Передайте Петру Ильичу, что городской голова ждёт его завтра в управе к одиннадцати часам».