Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

На четвертой странице я кое-что нашел.

'Я закинул удочку про склады у Анакостии. Не в лоб, а как клиент, которому нужны площади у воды с подъездом для грузовиков.

Он сразу ушел от темы, сделал это очень гладко. Сказал, что фирма такими объектами не занимается и рекомендует обратиться в другое место.

Но перед этим, буквально одна фраза, сказал вот что (записываю дословно, проверял себя дважды сразу после выхода):

«У воды сейчас вообще сложно, там половина площадок под долгосрочными договорами, охрану вам туда чужую не поставят. На двенадцатом причале свои люди, „Тайдуотер Секьюрити“, у них там все схвачено».

Я про причал не спрашивал. Я вообще номер причала не называл, я говорил в общем.

Может, это пустышка. Может, он просто болтун и хочет поговорить про город. Но человек, который две минуты назад сказал, что фирма такими объектами не занимается, оказывается, знает, какая охранная контора сидит на конкретном причале.

Записываю как есть: 12-й причал, «Тайдуотер Секьюрити Сервисиз».'

Я перечитал абзац три раза.

Склад у Анакостии, где я обнаружил фургон, чей номер я потом пробивал через знакомого в отделе регистрации, стоял не на двенадцатом причале. Он стоял выше по реке, у Второй улицы, в стороне от грузового фронта.

Двенадцатый причал это другое место. Милей ниже, в промзоне, где грузят щебень и уголь. То есть Гейл, не сказав ничего про склад, машинально выдал знание другого места.

Пятая страница начиналась с середины предложения.

'…секретарша позвонила, он извинился и вышел за какими-то бумагами. Не было его минуты четыре, я засек по часам.

Стол у него чистый, все в папках, но с моего края лежала стопка входящих, сверху торчал угол бланка. Целиком документы я не видел, только верхний левый угол, дюйма два на три.

Там была эмблема. Не буквы, а рисунок. Я его нарисовал по памяти сразу в машине, пока помнил, поэтому пропорции могут быть неточные, но общее устройство совпадает. У меня на такие вещи глаз натренирован, все-таки двадцать лет уже репортер.

Смотри на обороте.

Что это за организация не знаю. Названия под эмблемой не видел, оно было закрыто следующим листом.'

Я перевернул страницу. Рисунок занимал половину листа, сделанный шариковой ручкой, с поправками поверх первых линий.

Круг. Внутри круга фигура в высокой шапке с загнутым верхом, преклонившая колено, с занесенной правой рукой.

Под фигурой то, что Рурк изобразил как животное, лежащее на боку, с запрокинутой головой. По окружности шли короткие лучи, семь штук, неравной длины.

Я довольно долго смотрел на этот рисунок.

Митра, убивающий быка. Тавроктония.

Я уже видел этот знак когда исследовал ритуальные убийства, о которых все сейчас забыли. На одной из стен, в каком-нибудь углу всегда была начертана точно такая эмблема, круг, семь лучей, фигура с занесенным клинком.

Рурк не знал ни про жертв Реестра, снимки, ни про саму организацию. Он просто срисовал по памяти угол бланка, лежавшего на чужом столе.

И этот бланк лежал в стопке входящих у младшего партнера конторы «Холт энд Дэвис». Я закрыл глаза на секунду и открыл снова.

Рисунок никуда не делся.

Шестая, седьмая и восьмая страницы шли отдельным блоком и начинались они так:

'Это уже не про Гейла и вообще, наверное, не про твое дело. Но раз пишу, сообщу и это, потому что мне оно покоя не дает.

В редакции есть слух, довольно упорный, что в городе работает человек, высокий чин в правоохранительной системе, который регулярно, месяцами, встречается с газетчиками по темам, которые к его прямым обязанностям отношения не имеют. Имени никто не называет. Я спрашивал троих знакомых ребят, все отвечают одинаково: «Есть такой, но это не наше дело».

Один человек, которому я верю, встречался с ним дважды. Имени не сказал и не скажет, я не давил. Приметы дал такие:

— возраст под шестьдесят, но выправка как у военного, спину держит;

— седой, волосы густые, зачесаны назад, всегда в порядке;

— одевается очень дорого и очень скучно, темные костюмы, белые рубашки;

— говорит короткими фразами, вопросов не задает вообще, только отвечает или молчит;

— встречи назначает не в барах и не в кафе, а в местах, где нет освещения, всегда после полуночи;

— еще одна деталь, которую мой человек считает самой характерной, он никогда не снимает перчаток. В помещении, в машине, где угодно. Тонкие кожаные перчатки. Мой человек сказал: «Он их не снял ни разу, даже когда закуривал».

Те же знакомые говорят, что этот человек имеет отношение к утечкам по уотергейтскому делу. Проверить это я не могу, да и ты, наверное, тоже.

Зачем я это пишу. Если есть чиновник, который сливает прессе то, что считает нужным, то значит в Бюро где-то дерьмо протекает наружу. Если есть такой канал наружу, то можно и проникнуть внутрь. Тогда все, что ты мне не успел рассказать, выглядит очень логично.

Проверяй сам. Я больше ничего не знаю.'

Я опустил листы на колени. Сидел в остывающей машине и пытался объективно оценить, что именно у меня есть.

Пока что просто слухи и рассказы, на этом не строят даже рабочей версии, не то что дела.

Но было и другое. Причал и охранная фирма это уже кое-что. Знак Митры, чиновник в перчатках тоже неплохо.

Я вскрыл картонный конверт. Внутри лежали четыре отпечатка формата пять на семь. Наружная съемка, длинный фокус, зерно крупное, он снимал с руки, при плохом свете.

Фасад конторы «Холт энд Дэвис» на Кей-стрит. Гейл выходит из подъезда, застегивая пальто. Гейл садится в машину. Четвертый кадр это машина, снятая сзади, с номером, читаемым при увеличении.

Я сложил все обратно в конверт и посидел, глядя на ручей.

По берегу прошел человек с собакой на длинном поводке, посмотрел на мою машину без всякого интереса и ушел за поворот.

Дальше по закону следовало сделать вот что.

Оформить конверт как вещественное доказательство. Составить рапорт с описанием обстоятельств получения, про газетный киоск, квитанцию, ячейку двести четырнадцать, свидетель хозяин киоска.

Приложить листы, фотоснимки, записку. Передать Томпсону, а через него — тому агенту из другого отдела, которому официально передали дело о Реестре, Холте и складе у Анакостии.

Это был правильный порядок. Я знал его наизусть.

И довольно ясно представлял, чем все это кончится.

Материалы уйдут в отдел, к которому у меня нет доступа. Через неделю мне вежливо сообщат, что сведения приобщены к