Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Чего надо-то?

— Мне надо, чтоб ты вышел в мастерскую в понедельник в восемь.

Он засмеялся. Смеялся он нехорошо — сипло, без веселья.

— Кем?

— Кузнецом.

— Единицы нет.

— Единица есть. Человека нет.

Он перестал смеяться и стал смотреть в землю.

— Не выйду я, Петь.

— Выйдешь.

— Не выйду. — Он говорил про это как про погоду. — Ты ж понимаешь, что я на это выпью.

— Понимаю.

Он поднял глаза.

— Егорыч. Я тебя не спасаю. — Я стоял и смотрел на него сверху. — Мне на тебя, если честно, наплевать. Мне нужен кузнец, потому что через две недели уборка, а у нас в мастерской ни одной поковки за три года. Мне нужен человек, который умеет ковать. Ты умеешь. Всё.

— Ну и что?

— А то, что я тебя беру не потому, что ты хороший, а потому, что ты нужный. И условие будет одно.

— Какое?

— Пьёшь — не работаешь. Не работаешь — не платят. Не платят — Пашка не ест.

Степан молчал долго.

— Он у тебя ночевал, — проговорил он.

— Ночевал.

— Он у меня в мастерской спит. Восьмой день.

— Девятый.

Он потёр лицо ладонями — медленно, снизу вверх, — и посидел так, с закрытым лицом.

— Я сорвусь, — сказал он в ладони.

— Наверное.

— Я точно сорвусь. Ты не знаешь, а я знаю. Через месяц, через два, но сорвусь.

— Тогда я тебя выгоню.

Он опустил руки и посмотрел на меня, и в первый раз за разговор в глазах у него было что-то живое.

— Выгонишь?

— Выгоню, — сказал я. — В тот же день. Без разговоров.

Степан кивнул.

— Ну ладно, — проговорил он. — Ладно.

Я пошёл к калитке.

— Петя.

Я обернулся.

— Восемь — это рано. — Степан не встал с чурбака. — Я в восемь не могу. Я в девять могу.

— В восемь.

— Ну ладно.

Мастерская в июле — это отдельное государство.

Уборка на носу, комбайны стоят, и в мастерской круглые сутки грохот, мат, синий дым от электродов и человек двадцать народу, из которых работают восемь.

Комбайнов у нас было четырнадцать: одиннадцать «Нив» и три старых СК-4, которые числились в строю по недоразумению.

В сводке стояла готовность сорок процентов.

По факту, когда я в первый раз прошёл вдоль всего ряда и посчитал, готовы были два. Два комбайна из четырнадцати. Ещё три можно было довести за неделю, а остальные стояли раскуроченные, со снятыми жатками, и на них не было начато ничего с прошлой осени.

Про то лето я помнил одно: уборка шла тяжело. Почему — не помнил. То ли дожди, то ли ещё что. Помнил только, что тяжело и что зерно потеряли.

С трёх СК-4 мы в итоге сделали один.

Придумал это Мишка, и придумал от лени: он второй день менял на одном из них подшипник, плюнул и сказал, что проще снять готовый узел с соседнего.

— Так соседний-то тоже в строю числится.

— Так он же не ездит.

— А в сводке ездит.

— Ну и пусть ездит. В сводке.

Мы это дело обмозговали и решили, что он прав, и за неделю раздели две машины до рамы, а третью собрали и завели. Она пошла.

Оформлять это, разумеется, было нельзя никак. Сомов, когда узнал, схватился за голову, потом сходил посмотрел, как она работает, и перестал хвататься.

— Только акт, — сказал он. — Мне нужен акт.

— На что акт?

— На то, что они разукомплектованы.

— Кем разукомплектованы?

Сомов подумал.

— Временем.

Заведовал мастерской Сомов, Николай Фомич.

Сомов был мужик лет пятидесяти пяти, круглый, лысый и очень приветливый, и он мне сразу понравился, потому что был честен в своём жанре.

Жанр у него был такой: у Сомова всё было.

У него в кладовке за железной дверью лежало то, чего не было нигде в районе. И он этого не отрицал. Он просто не давал.

— Фомич. Мне шесть ремней вариаторных.

— Нету.

— Есть.

— Нету, Петя. — Сомов разводил руками с искренним огорчением. — Кончились.

— Фомич, я видел.

— Ты видел, — соглашался Сомов. — А их нету.

Через это проходили все.

Ремни он держал не от жадности и не со страху. Он ими торговал — не за деньги, боже упаси, за деньги он бы обиделся. Он торговал ими за услуги: кто-то привезёт, кто-то вспашет огород, кто-то замолвит слово, кто-то сделает вид, что не заметил. Ремень у него стоил обязательство, и обязательство он потом взыскивал аккуратно и не забывал никогда.

Я походил вокруг него три дня и понял, чего ему на самом деле не хватает.

Ему не хватало кузнеца.

Это было видно по всей мастерской, если знать, куда смотреть.

Лапы культиваторов — гнутые, наплавленные криво и перекалённые. Пальцы жаток — покупные, а где не хватало, стояли самодельные, выточенные из чего попало и уже разбитые. Ножи и сегменты никто не правил. Скобы, серьги, оси, вилки — всё это в нормальном хозяйстве куют на месте за полчаса, а у нас заказывали в райцентре, в «Сельхозтехнике», и оттуда оно приходило через три месяца или не приходило.

Горн стоял и не работал. Точнее, работал: с мая его топил Гуров, приходивший помочь Пашке, и с тех пор его кто-то поддерживал, но кузнеца не было.

Я это всё сложил и пошёл к Сомову.

— Фомич.

— Нету, — сказал Сомов, не поднимая головы.

— Я не за ремнями.

Он поднял голову.

— А за чем?

— Тебе кузнец нужен?

Сомов отложил накладную.

— Кузнец, — повторил он.

— Кузнец.

— Мне кузнец нужен, — сказал Сомов очень медленно, — второй год. Ты мне его где возьмёшь?

— Гуров.

Он поморщился.

— Гуров пьёт.

— Пьёт.

— Ну и всё.

— Не всё. — Я сел на табурет напротив. — Гуров выйдет в понедельник в восемь. Условие мы с ним оговорили: сорвётся — уйдёт сам, я его выведу за шкирку и второй раз просить не буду.

— Ты его выведешь.

— Выведу.

Сомов смотрел на меня и барабанил пальцами.

— Единицы нет.

— Единица есть. С семьдесят девятого пустая.

— А кто её проведёт?

— Кольцова проведёт.