Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Снимать он хотел «трудовую сцену».

Трудовая сцена в его понимании выглядела так: комбайнёр стоит у комбайна, смотрит вдаль и держит в руках колосья.

— Колосья держите. Так. Нет, не так. Как бы задумчиво.

Дудник держал колосья и был мрачен.

— Улыбнитесь.

— Не могу.

— Почему?

— У меня зуба нет.

Потом снимали «молодёжную бригаду» в полном составе.

Нас построили в две шеренги у комбайна, велели вытереть руки — руки вытирать было не обо что, и все вытерли о штаны, отчего стало хуже, — и Мишка, разумеется, встал в центр, хотя работал в тот день меньше всех.

Фотограф сделал восемь кадров.

Через две недели снимок вышел в районной газете, и под ним стояло: «Молодёжный уборочно-транспортный комплекс „Урожай“. Командир — П. С. Лытков».

Букву поправили от руки на всех экземплярах, которые дошли до села. Поправлял Гена. Лично, чернилами, часа два.

С Тимофеевым мы столкнулись двенадцатого.

Он приехал на ток, увидел на стене весовой мою таблицу с тарами и полчаса выяснял, кто разрешил.

— Кольцова разрешила. Распоряжение за её подписью.

— Кольцова — экономист. Транспорт — это моё.

— Александр Иванович, я не спорю.

— Ты не споришь. — Тимофеев поднял палец. — Ты просто идёшь через голову.

Тут возразить было нечем.

— Значит так. — Он поднял палец. — Любое изменение по вывозке — через меня. Любое. Ты придумал — принёс мне, я решил. Понял?

— Понял.

— Повтори.

Я повторил.

Он уехал, а через день на планёрке в райцентре — мне потом Зина рассказала — Тимофеев доложил, что «в хозяйстве внедрён порядок взвешивания, позволивший сократить простой транспорта».

А ещё через день Аркадий Павлович, стоя на току перед фотографом, сказал:

— Мы у себя эту проблему решили.

Он говорил, не глядя ни на кого конкретно.

Я стоял в пяти метрах и грузил ящик в летучку.

Ну и ладно, подумал я. Пусть решили.

Я в те дни спал по четыре часа и на всё, что не было зерном, смотрел издалека.

А одиннадцатого августа приехал Валерка.

Я в это время лежал под ГАЗ-51 в мастерской, потому что у летучки полетел крестовина карданного вала, и я собирался закончить к восьми и лечь спать.

В половине восьмого в ворота влетел Пашка.

Он влетел так, что я стукнулся головой.

— Приехал! — заорал он на всю мастерскую. — Валерка приехал!

Мастерская остановилась.

Твердохлеб бросил обрезок трубы, который резал. Гнидин слез с комбайна. Мещеряков поднялся с ящика. Дудник, зашедший на пять минут, встал в дверях. Митрич — старик из ремонтников, которого я до этого видел исключительно спящим на солнце, — открыл глаза.

Никто ничего не спросил.

— Телега где? — Твердохлеб уже снимал фартук.

— У кузни.

— Гармонь у меня в шкафу.

— Митрич, ты в этот раз едешь?

— Еду.

Я вылез из-под машины.

— Мужики. Вы куда?

Они обернулись на меня все сразу и с одинаковым лицом.

— Ты не ездил ни разу, — понял Мишка. — Ты ж не ездил ни разу!

— Не ездил.

— О-о.

Мишка подошёл и взял меня за плечо.

— Петь. Бросай всё.

Собирались минут десять.

Собирались основательно.

Твердохлеб сходил домой за гармонью и вернулся не только с гармонью, но и переодетым: он снял рабочее и надел рубашку. Гнидин умылся. Мещеряков зачем-то побрился — на сухую, тут же, у бочки, и порезался.

Митрич надел пиджак.

— Митрич, ты чего?

— А чего.

— Жарко ж.

— Положено.

Семёныч, который всё это время сидел в углу и точил что-то на наждаке, выключил наждак, снял фартук, повесил его на гвоздь и молча пошёл к телеге.

Никто не удивился.

Телегу цепляли к «Беларусю». За руль сел Гнидин. В телегу насыпали свежей соломы — специально, я это отметил, — постелили брезент и сели.

Нас было семеро.

— Поехали.

И мы поехали через всё село, вечером, на тракторной телеге, в разгар уборочной, с гармонью.

По дороге меня ввели в курс дела.

Вводили хором.

— Значит, слушай. Главное — не бить.

— Категорически.

— Мы его ни разу не били. Ни разу!

— Один раз я его толкнул, — признался Твердохлеб.

— Толкнул — это не бил.

— Бутылку отобрать сразу, — наставлял Мещеряков. — Пока он с бутылкой, он не слушает.

— И не спорить с ним. Он спорить любит.

— Он речь скажет. Обязательно.

— Речь надо дослушать, — строго сказал Митрич.

— Зачем?

— Положено. Он готовился.

Твердохлеб растянул гармонь.

Играл он всё так же посредственно и всё так же громко, и бабы из палисадников смотрели нам вслед, и одна крикнула что-то, и Мишка ей ответил, и что он ответил, я не расслышал из-за гармони.

Мы ехали со скоростью двенадцать километров в час.

Я сидел на соломе, свесив ноги с телеги, и хохотал так, что заболел живот.

Зина жила в двухквартирном доме за конторой, в правой половине, и Валерка стоял под её окнами ровно там, где, по всей видимости, стоял всегда.

Он стоял метрах в шести от крыльца, на дорожке.

Мужик лет тридцати пяти, худой, в чистой рубашке — он к этому делу тоже готовился, — с бутылкой в опущенной руке. Пьяный, но не в дым: ровно настолько, чтобы говорить.

Он и говорил.

Он говорил, когда мы подъезжали, и не остановился, когда мы слезли с телеги.

— … и я тебе, между прочим, дом покрасил! В семьдесят седьмом! Ты помнишь, что я тебе дом покрасил⁈ Ты этого не помнишь! Ты вообще ничего не помнишь!

В окне горел свет.

Зина стояла в окне.

Она стояла с папкой в руках — с раскрытой папкой, прижав её к груди, — и лицо у неё было усталое и деловое, лицо человека, у которого горит квартальный отчёт и которому вот этого сейчас вообще не надо.

Она нас увидела и кивнула.

Один раз, коротко.

Митрич кивнул в ответ.

Дальше пошёл ритуал, и я в нём не участвовал, а смотрел.

Первым выступил Твердохлеб. Он подошёл, взял у Валерки бутылку — просто взял из руки, без борьбы, — и отдал Гнидину. Гнидин унёс её в телегу.

Валерка посмотрел на пустую руку.

— Опять?

— Опять, Валера.

— Вы, — сказал Валерка с чувством, — вы