Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Тут он первый раз перестал улыбаться.

— Ты к Кольцовой ходил?

— Ходил.

— И что она?

— Она сказала, что единица в штатном расписании стоит, фонд по ней третий год закрывается на общие работы, и что она это проведёт хоть завтра, если будет приказ. — Я помолчал. — А приказ подписывает председатель по представлению главного инженера.

Сомов откинулся на стуле и стал разглядывать потолок.

— Тимофеев не подпишет, — сказал он потолку.

— Подпишет.

— С чего это?

— С того, что у него в сводке сорок процентов, а в мастерской два комбайна. И первого августа с него спросят.

Сомов долго молчал.

Потом встал, снял с гвоздя ключ и пошёл к железной двери, и я пошёл за ним, и он открыл, и я увидел эту кладовку изнутри.

Там было хорошо.

Там на стеллажах лежало то, чего не было в районе: ремни в промасленной бумаге, цепи в заводской смазке, подшипники в коробках, два полотна наклонной камеры, коробка сегментов и — отдельно, на верхней полке, как икона, — гидроцилиндр.

— Шесть, говоришь.

— Шесть.

— Четыре, — сказал Сомов. — И два в августе.

— Фомич.

— Четыре, Петя. — Он взял ремни и понёс их к двери. — Больше не проси, у меня самого четыре.

Я взял ремни.

— И цепь.

— Ка-акую цепь?

— Втулочно-роликовую. Метров пять.

Сомов посмотрел на меня почти с нежностью.

— Совести у тебя нет, — сказал он и полез за цепью.

Тимофеев пришёл в мастерскую в среду.

Я к тому времени работал там уже неделю: Лобанов меня отдал с бригады сам, без единого слова, — что означало, что ему сверху сказали, а он не стал спорить.

Главного инженера я до этого видел два раза, оба на планёрке.

Вблизи он оказался не таким толстым, как мне запомнилось. Просто крупный, с одышкой, в рубашке с короткими рукавами и с папкой под мышкой.

Он прошёл по мастерской, посмотрел, ни с кем не поздоровался и остановился у моего комбайна.

Я в это время сидел верхом на молотилке и заводил цепь.

— Лыткин?

— Я.

— Слезь.

Я слез.

Тимофеев стоял, заложив руку с папкой за спину, и смотрел мимо меня.

— Ты у нас теперь и в мастерской.

— Временно.

— Временно. — Он покивал. — Ты знаешь, что у меня в мастерской есть заведующий?

— Знаю.

— И что распределяет работы он?

— Знаю.

— А чего тогда ты тут ходишь и распоряжаешься?

Отвечать было нечего, потому что он был кругом прав.

— Виноват.

Тимофеев, кажется, ждал другого и на секунду сбился.

Он потоптался, обошёл комбайн и вдруг остановился у жатки.

Жатка была снята и стояла на козлах, и я с неё второй день не мог снять шкив вариатора — он сидел намертво, съёмник его не брал, а бить кувалдой по валу я не хотел.

Тимофеев посмотрел на шкив.

— Не идёт?

— Не идёт.

— Съёмником?

— Трёхлапым. Лапы соскакивают.

Он поставил папку на верстак.

— Дай сюда.

И следующие двадцать минут я смотрел, как главный инженер колхоза «Заря», который весь сев просидел в кабинете, работает руками.

Он не стал бить. Он попросил две пластины, подложил их под лапы, залил в стык керосин, велел подождать и всё это время не отпускал съёмник — подтягивал винт на четверть оборота, стучал по нему через медяшку торцом молотка и снова подтягивал.

— Оно от удара идёт, — сказал он мне, не оборачиваясь. — Не от силы. Ты его силой не сдёрнешь, у тебя лапы разогнутся.

— Понял.

— Ты вообще откуда такой взялся, — проговорил Тимофеев рассеянно, подтягивая винт.

Шкив сошёл с хлопком.

Тимофеев выпрямился, посмотрел на него, положил на верстак и вытер руки о тряпку, и было у него в этот момент лицо совершенно другого человека — довольное, лет на пятнадцать моложе.

Это продолжалось секунды четыре.

Потом он вспомнил, кто он такой, взял папку и сказал ровным голосом:

— Значит так. Готовность по мастерской я лично беру под контроль. Сомову скажешь, чтобы к пятнице сделал график по каждой машине, пофамильно.

— Скажу.

— И вот ещё что.

Он открыл папку.

— Мне Сомов принёс представление. На кузнеца.

— Ага.

— Гуров Степан Егорович. — Тимофеев смотрел в бумагу. — Который пьёт.

— Который кузнец.

Тимофеев посмотрел на меня поверх бумаги.

— Ты за него ручаешься?

Тут надо было решать быстро.

— Нет, — сказал я.

— Как нет?

— Так. За человека, который пьёт, ручаться нельзя. Я вам вру, если скажу, что ручаюсь.

— И что мне тогда с этим делать?

— Подписать. — Я вытер руки. — И вписать в приказ, что при первом невыходе он снимается без разговоров. Тогда вы ничем не рискуете, а мастерская получает кузнеца.

Тимофеев постоял.

Потом закрыл папку и ушёл, не сказав ни слова, и я минут десять был уверен, что всё испортил.

Приказ он подписал в пятницу.

Про то, что Тимофеев когда-то был инженером, я узнал в тот же вечер, в курилке.

— А как же. — Мещеряков затянулся. — Он же с завода. Он в Барнауле на заводе работал, потом сюда.

— Давно?

— В шестьдесят восьмом приехал.

— И чего?

— И ничего. — Мещеряков смотрел в землю. — Тут же не завод. Тут ты хоть головой об стенку, а фонды в районе.

Он помолчал.

— Он лет пять бился. — Мещеряков затоптал окурок. — Потом перестал.

Степан вышел в понедельник в восемь ноль пять.

Пришёл серый, с трясущимися руками, ни на кого не глядя, снял с гвоздя фартук, который висел там с семьдесят девятого, и надел.

К обеду он растопил горн как следует.

Первое, что он сделал, — не поковку. Он два часа приводил в порядок инструмент: разложил, отбраковал, три молотка перенасадил, наковальню протёр и осмотрел, как смотрят лошадь.

Работать он начал во вторник.

Во вторник к вечеру у него на столе лежали четырнадцать лап культиваторных, оттянутых и закалённых, и Сомов ходил вокруг этого стола и трогал их пальцем.

Пашка качал мех.

Он качал мех восемь часов подряд и был при этом до такой степени счастлив, что на него было неловко смотреть.

Гуров ему за весь день сказал слов десять, и все по делу.