Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Машины подходят по свету. Комбайнёр мигает фарами, шофёр видит, подъезжает боком, комбайн на ходу выкидывает шнек, и зерно идёт в кузов струёй — жёлтой в свете фар, с пылью и половой.

Всё это делается на ходу, не останавливаясь. Останавливаться некогда.

Я в ту ночь мотался на летучке по всем полям сразу.

За смену — четыре ремня, две цепи, один подборщик, у Мещерякова сгорел подшипник битера, у Дудника оборвало полотно наклонной камеры, и вот с полотном мы провозились до половины второго, потому что менять его в поле, в темноте, при свете переноски от аккумулятора — работа для святых.

Пашка держал переноску два часа и ни разу не сел.

А Мишку в ту же ночь нашли спящим.

Нашли не сразу: комбайн его стоял посреди загонки с работающей молотилкой, фары горели, а сам он сидел в кабине, откинувшись, с открытым ртом. Молотилка вхолостую гудела, наверное, минут двадцать.

Гнидин подошёл и постучал ему по стеклу.

Мишка открыл глаза мгновенно.

— Я не спал.

— Ты спал.

— Я подшипник слушал.

— Какой подшипник?

— Верхнего вала. — Мишка выпрямился и стал очень деловым. — Он у меня подвывает. Я вот сижу и слушаю.

— С открытым ртом?

— Так лучше слышно.

Он потом эту версию держал до конца уборки и ни разу с неё не сошёл.

Когда закончили, Дудник вылез из кабины, посмотрел на нас и полез в свою сумку.

— Мужики. Вот.

В сумке была бутылка молока и полбуханки.

Мы это съели втроём, стоя, у гусеницы комбайна, в полвторого ночи, и я не помню, чтобы когда-нибудь ел вкуснее.

В мастерскую я заехал в третьем часу — за пальцами для жатки.

В кузне горел свет.

Степан стоял у наковальни и наплавлял пальцы: сорок штук, разложенные рядами на листе железа, из них восемнадцать готовых. Работал он в очках сварщика, поднятых на лоб, и от горна шло красное.

— Егорыч, ты чего не спишь?

— А кто их делать будет.

— Утром бы.

— Утром они тебе нужны будут. А не утром.

Я взял восемнадцать штук.

— Тридцать один день, — проговорил он мне в спину.

Я обернулся.

— Что?

— Ничего. — Он опустил очки. — Так.

Я вышел, сел в машину и минуты две сидел, прежде чем завести.

Шестнадцатого утром я вернулся домой в пять, чтобы поспать три часа.

Мать сидела на крыльце.

Она сидела на крыльце в пять утра, чего не делала никогда, и когда я подошёл, посмотрела на меня непонятным взглядом.

— Ты чего не спишь?

— Тихонова приехала.

Я стоял и соображал секунды три.

— Как приехала?

— На автобусе. Вчера вечером.

— Так у неё курсы.

— Так у неё практика. — Мать встала и отряхнула подол. — Клавдия ей выбила. Практика в своём сельпо, на две недели, а потом обратно на экзамены.

Я стоял.

— Иди спи. — Мать взялась за ведро. — Она никуда не денется до вечера.

Я проспал не три часа, а полтора, потому что в семь за мной приехал Пашка.

День шестнадцатого был длинный, серый и очень нервный, потому что муть с запада к обеду поднялась выше и стала похожа на что-то определённое.

К Людке я попал только в восьмом часу вечера, и попал в сельпо, за десять минут до закрытия, потому что больше было некогда.

Она стояла за прилавком.

За прилавком, в синем халате поверх платья, с волосами, убранными не так, как раньше, — раньше она носила косу, а теперь было заколото сзади, — и она отпускала какой-то бабе крупу и меня не видела.

Я встал в очередь.

Очередь была два человека.

Когда подошла моя, она подняла голову и открыла рот.

— Килограмм гречки, — сказал я.

— Гречки нет, — на автомате ответила Людка и тут же залилась краской от шеи до лба.

Баба сзади хмыкнула.

Мы вышли вместе через десять минут, когда она закрыла, и пошли вниз по улице к речке, и первые метров двести не разговаривали вообще.

Она изменилась.

Ненамного, но изменилась: три месяца в райцентре что-то с человеком делают. Держалась она прямее. Говорила чуть иначе — не по-городскому, а как-то отчётливее, будто привыкла, что её слушают незнакомые.

И от неё пахло другими духами.

— Ну? — сказала она наконец.

— Что «ну»?

— Ты письмо получил?

— Получил.

— И?

— И ответил.

— Ты ответил в июле! — Людка остановилась. — Один раз! В июле!

— У меня уборка.

— У всех уборка!

Она сказала это громко, и мы оба на секунду замолчали, и потом она фыркнула и пошла дальше.

— Дурак ты, Лыткин.

— Дурак.

— Я твоё письмо девчонкам читала.

— Зачем?

— Затем, что они не верили, что ты есть.

Я засмеялся.

Мы дошли до моста и постояли на нём, глядя в воду, и было тепло, и от воды тянуло холодком, и где-то за селом ровно и низко гудело поле.

— Слышишь? — спросил я.

— Слышу. Это что?

— Это комбайны.

Она послушала.

— Их сколько?

— Одиннадцать.

— Ой.

Она стояла и слушала, а я стоял и смотрел на неё, и в какой-то момент поймал себя на том, что мычу под нос какую-то мелодию.

— Это что?

— Не знаю. Привязалось.

Я и правда не знал.

Точнее, знал — но это была песня, которую напишут лет через десять, и объяснять тут было нечего, поэтому я замолчал и больше не мычал.

Рая появилась на току семнадцатого, в середине дня.

Приехала она с отцом — председательский УАЗ встал у весовой, Аркадий Павлович пошёл к сушилке, а она осталась.

Я в это время перекидывал ящик с ремнями из летучки на землю и был по локоть в мазуте, в пыли и в полове, которая на потном теле держится как приклеенная.

— Здравствуй, Лыткин.

— Здравствуйте.

Она была в брюках, но не в белых, а в обыкновенных, и в кедах, и это её как-то очень красило.

— Ты знаешь, что я про тебя дома слышу каждый день?

— Догадываюсь.

— Не догадываешься. — Рая прислонилась к крылу. — Папа тебя ругает.

— За что?

— За то, что ты всё время прав. — Она смотрела, как я работаю. — Ругать человека за то, что он неправ,