Механизатор 82 - Андрей Вершинин

А потом обратно.

С учётом всего — трое суток. При хорошем раскладе — двое.

Двое суток стоял бы лучший комбайн хозяйства, а по прогнозу на первое сентября опять обещали осадки.

Я стоял и считал, а Дудник сидел на стерне.

— Коль. Иди спать.

— Куда спать?

— В кабину. Ты завтра нужен трезвый и с головой.

— Я и так трезвый.

— Ты на ногах не стоишь.

Он ушёл.

А я пошёл к летучке и разбудил Пашку.

— Заводи. В село.

В мастерскую я приехал в двенадцатом часу ночи.

В кузне горел свет.

Гуров стоял у наковальни в фартуке и правил лемех — не для дела, а потому что руки не могли не работать, и я это понял по тому, как он его правил: медленно и с удовольствием.

— Егорыч.

Он обернулся.

— У Дудника барабан.

— Что барабан?

— Подшипник разбило. Вал бьёт три миллиметра.

Гуров положил молоток.

— Вал куда бьёт?

— Не смотрел ещё. По ощущению — с левого конца.

— Тогда шейка. — Он снял фартук и повесил. — Тогда там шейку разбило и, может, вал повело. Вынимать надо.

— Двое суток.

— Полторы, — сказал Гуров.

К часу ночи в мастерской было пять человек.

Я никого не поднимал специально. Я поднял Мишку, потому что без Мишки таскать барабан нечем, и послал Пашку за Семёнычем, потому что балансировать барабан в хозяйстве умел ровно один человек.

Остальные пришли сами.

Витька приехал на «Яве» в половине первого — узнал у кого-то на току и приехал. Мещеряков пришёл пешком, в фуфайке поверх майки, и на вопрос «ты чего» пожал плечами.

Сомов открыл кладовку в час десять, в трусах и в сапогах, и стоял над стеллажами с фонарём.

— Двести пять. Две штуки.

— Нет двести пятых.

— Фомич.

— Петя, нет. — Сомов светил фонарём по коробкам. — Я тебе всё в дождь отдал. У меня двести третьи есть, двести седьмые есть. Двести пятых нет.

Я посмотрел на Витьку.

Витька уже стоял в дверях.

— Куда ехать?

— В Сосновку. У них в мастерской должны быть, они в июле «Нивы» перебирали.

— Ночью не дадут.

— Дадут. — Я снял с полки ремень вариаторный, в промасленной бумаге, последний из четырёх. — Отдашь вот это. И скажешь, что Лыткин осенью вернёт двумя.

Витька взял ремень.

— А если не дадут?

— Тогда в райцентр, к утру откроется склад.

Он ушёл.

Через полминуты «Ява» протрещала мимо ворот и стала уходить в сторону моста, и звук её держался долго.

Сомов посмотрел ей вслед.

— Совести у тебя нет, — сказал он с удовольствием.

За «Кировцем» я поехал к Лобанову в два часа ночи.

Стучал долго. Он вышел в майке и в кальсонах, заспанный, с волосами дыбом, и стоял в дверях, моргая на фонарь.

Я приготовился к чему угодно.

— Иван Степанович. У Дудника барабан. Нужен «Кировец», тянуть в мастерскую.

Лобанов почесал грудь.

— Людей тебе хватает?

Я не сразу нашёлся.

— Хватает.

— Ну бери.

Он ушёл в дом и через десять минут вышел одетый.

Он приехал вместе с нами, сел в мастерской на ящик у стены и просидел там до пяти утра.

Он не вмешивался. Он ни разу ничего не сказал, ни одного распоряжения не отдал, ни к кому не подошёл. Он просто сидел и смотрел, как работают, а в пятом часу встал, вышел и уехал на своём мотоцикле.

Зачем он приезжал, я не понял ни тогда, ни после.

Комбайн притащили в мастерскую к трём.

Снимать барабан начали в четверть четвёртого.

Сначала сняли жатку и наклонную камеру — иначе не подойти. Потом боковую панель молотилки. Потом шкив с левого конца вала: он сидел на шпонке и на конусе, и снимался съёмником, и снимался тяжело, и я вспомнил Тимофеева и залил в стык керосин, и подтягивал винт на четверть оборота, простукивая через медяшку, и шкив сошёл через двадцать минут.

Потом крышки подшипниковых узлов.

Левый подшипник вынулся кусками.

Сепаратор был разорван, четыре шарика выкатились, обойма провернулась в корпусе и разбила посадочное место.

— Ну вот, — сказал Мещеряков.

Барабан вынимали вшестером.

Двести тридцать килограммов на весу, через окно шириной чуть больше самого барабана, в три часа ночи. Мишка стоял снизу и принимал, и в какой-то момент у него подломилась нога, и барабан пошёл вниз, и Гуров придержал его одной рукой за бич.

Одной рукой.

Он потом эту руку весь день не разгибал до конца, но придержал.

Барабан положили на два козла.

Пашка притащил индикатор — не знаю, где он его взял, у нас индикатора в мастерской не было года три, — и мы поставили вал на призмы и прокрутили.

Биение на левой шейке: полтора миллиметра.

Биение в середине: сорок соток.

— Повело.

Дальше было то, о чём я думаю до сих пор.

Гуров правил вал горячим.

Он грел шейку в горне — не весь вал, а участок, точечно, до тёмно-вишнёвого, — потом клал на призмы и давил через прокладку винтовым прессом, и после каждого нажатия Пашка ставил индикатор и говорил цифру, а Гуров слушал цифру и грел снова.

Он делал это два с половиной часа.

К шести утра биение в середине было четыре сотки.

Потом он наплавил посадочную шейку.

Наплавлял электродом, кругами, слоями, поворачивая вал, и это была работа, за которую в нормальном хозяйстве берётся токарь с разрядом, а у нас взялся кузнец с трясущимися по утрам руками, у которого к шести часам руки не тряслись.

В пятом часу утра в мастерскую пришли бабы.

Пришли три: Кузнецова, Сорокина и моя мать, — с чугунком, с бидоном и с закутанной в полотенце буханкой. Мастерская горела огнями всю ночь, а село у нас такое, что этого достаточно.

Они поставили всё на верстак, посмотрели на разобранный комбайн и на восьмерых мужиков.

— Ешьте, — сказала Кузнецова.

Мать ничего не сказала.

Она обошла мастерскую, нашла Пашку, который в этот момент держал индикатор, и молча сунула ему кусок хлеба с салом прямо в свободную руку.

Пашка съел его, не отрывая глаз от стрелки.

Бабы постояли пять минут и ушли, и Сорокина по дороге к воротам сказала, что в семьдесят первом было хуже, а Кузнецова возразила, и до самого забора они спорили про семьдесят