Механизатор 82 - Андрей Вершинин

в половине десятого, на своём УАЗе, — специально приехал, — и вышел, и все встали, и он замахал руками, чтоб садились.

Речь у него была хорошая.

Он говорил минут семь, без бумажки, и говорил правильные вещи: что урожайность шестнадцать центнеров, что план по сдаче перекрыт на девятьсот тонн, что по району мы вторые, а по-честному первые, потому что земля у Новосёлова лучше.

Он поимённо назвал одиннадцать человек.

Меня он назвал шестым, и назвал хорошо, и мужики застучали кружками.

А потом он сказал:

— И вот что, товарищи. Работали вы так, как в этом хозяйстве давно не работали. Правление это видит. Правление в ближайшее время рассмотрит вопрос о премировании по итогам года.

Хлопали ему сильно и долго.

Я хлопал вместе со всеми и в этот момент поймал себя на том, что слушаю не то, что он сказал, а то, как он это сказал.

«Рассмотрит вопрос».

Я эту формулу знал. Я сам ею пользовался лет двадцать, и пользовался именно тогда, когда платить было нечем или не хотелось, и от неё была та особенная польза, что вроде бы всё обещано, а вроде бы и ничего.

Тут я, наверное, впервые за вечер посмотрел на людей за столами.

За столами сидело человек сто, и они хлопали, и лица у них были такие, будто им уже заплатили.

Про премию за столами считали весь вечер.

Считали негромко, но считали все.

— В семьдесят восьмом давали по сто двадцать.

— В семьдесят восьмом и урожай был другой.

— А в семьдесят третьем моему бате триста дали. Триста, при зарплате сто сорок!

— Так то в семьдесят третьем.

Мишка объявил, что меньше тысячи не возьмёт, и на него замахали.

Я в уме прикинул своё.

Фонд материального поощрения в прошлом году был восемнадцать тысяч на всё хозяйство при реализации на четыреста двенадцать. В этом реализация будет тысяч на шестьсот, а то и больше — только на сверхплановой сдаче девятьсот тонн, а сверхплановое идёт по повышенной цене.

Значит, фонд должен быть не восемнадцать, а тысяч двадцать пять — тридцать.

Механизаторов, шоферов и комбайнёров, работавших на уборке, — человек сорок пять. Плюс ток, плюс мастерская.

По-хорошему передовику выходило рублей триста — триста пятьдесят. При моей зарплате в двести десять это было почти две месячные.

Я прикинул это и убрал в голову.

Убрал и, надо сказать, обрадовался, потому что триста пятьдесят рублей — это были очень хорошие деньги, и я уже знал, куда их дену.

Аркадий Павлович уехал через двадцать минут.

Он не остался — сел в машину и уехал, и это было нормально, председатели на гулянках не сидят.

Зина ушла ещё раньше.

Она вообще пробыла недолго: пришла в восемь, села с краю, у баб, выпила полстакана вина и в четверть десятого поднялась.

Я её перехватил у ворот.

— Зинаида Петровна.

— Да?

— Вы что-то рано.

— У меня отчёт.

— В субботу?

— В субботу. — Зина застёгивала кофту. — Я в понедельник еду с Аркадием Павловичем в район.

— Зачем?

Она застегнула последнюю пуговицу.

— Отчёт везём.

— Хороший отчёт-то?

Зина подняла голову и посмотрела на меня — коротко, снизу вверх, — и вот в этом взгляде было что-то, чего я в тот вечер не разобрал.

— Красивый, — сказала она и ушла.

Тимофеева развезло к одиннадцати.

Он к этому часу расстегнул рубашку до середины, снял пиджак, повесил его на спинку и был в том состоянии, когда человека тянет говорить главное.

Он сел рядом со мной, отодвинув Мишку.

— Лыткин.

— Александр Иванович.

— Я тебя не люблю, — сообщил Тимофеев.

— Знаю.

— Не знаешь. — Он помотал головой. — Ты думаешь, я тебя за карьеру. За то, что ты через голову. Не за это.

Он налил себе, промахнулся мимо стакана и долил.

— Мне сегодня Аркадий сказал… — Он поискал слово. — Он мне сказал: наконец-то, говорит, взялся за ум.

Тимофеев посмотрел в стакан.

— Мне пятьдесят один год.

Я молчал.

— Я в шестьдесят восьмом приехал. С завода. У меня допуск был… — Он махнул рукой. — Неважно.

— Александр Иванович.

— Ты через десять лет будешь на моём месте. И будешь думать, что я всегда такой был. Что я вот такой родился, с брюхом и со сводкой.

Он выпил.

— А я не такой был.

Потом он посидел молча минуты три, встал, взял пиджак и пошёл домой, довольно ровно.

Пиджак он надевал уже на ходу и попал в рукав со второго раза.

Гуляли до двух.

Твердохлеб играл, пока не отнялись пальцы. Плясали на утоптанном пятачке у ворот, и плясали хорошо, потому что в селе плясать умеют все. Мишка спел — у него, оказывается, был голос, и никто в мастерской за десять лет об этом не знал, и он спел «Виновата ли я», и полстола ему подтянуло.

Мещеряков в час ночи заплакал и сказал, что ему шестьдесят один и что он больше такой уборки не увидит.

Его увели.

Семёныч ушёл в двенадцать, ни с кем не попрощавшись.

Я досидел до конца и помогал убирать столы, и ушёл домой в третьем часу, и шёл через всё село, и было тепло, и в двух дворах ещё пели.

Мать не спала.

Она сидела на кухне при керосинке, хотя я просил её так не делать.

— Гуляли?

— Гуляли.

— Ну и хорошо. — Она подвинула мне чугунок. — Ешь.

— Мам, я на гулянке был.

— Там не еда, там закуска.

Я сел и стал есть.

— Тебя на доску повесили.

— Повесили.

— Загорулькину мать вчера водили смотреть.

— Знаю. Я видел.

Мать помолчала.

— Отца твоего в шестьдесят девятом вешали, — проговорила она. — И в семьдесят первом.

— И что?

— Ничего. — Она поправила фитиль. — Висел.

Она встала и понесла чугунок обратно к печке.

— Ты премию-то получишь?

— Обещали.

— Кто обещал?

— Председатель.

Мать поставила чугунок и постояла ко мне спиной.

— Ну-ну, — сказала она.

В понедельник тринадцатого сентября Аркадий Павлович уехал в район.

Уехал с утра, на своём УАЗе, и с ним поехали главный бухгалтер и Зина, и главбух нёс к машине две папки, перевязанные тесёмками.

Я в это время как раз вёз Кочергину его каретку и остановился у конторы, потому