Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Проточили на токарном.

Токарный у нас был один, ДИП-200, тридцать девятого года, и на нём работал Мещеряков, потому что больше никто не умел. Он снимал по три сотки за проход и мерил микрометром после каждого, и когда вышел на размер, вытер лоб и сказал, что двадцать лет так не потел.

Витька приехал в семь двадцать.

Он привёз два подшипника двести пятых в заводской смазке и коробку сегментов, которую ему дали в нагрузку. А следом за ним, на своём «Восходе», приехал мужик из Сосновки — приехал посмотреть, кому это среди ночи отдали ремень.

Мужика звали Анатолий, и он был в претензии.

Он походил вокруг барабана, посмотрел на разбитый подшипник, поцокал и начал давать советы.

Советы были такие: вал надо не править, а менять; наплавлять шейку нельзя, потому что поведёт; и вообще у них в Сосновке в семьдесят седьмом был такой случай, и там ничего не вышло.

Гуров работал и не отвечал.

Анатолий говорил минут пять, а потом на него посмотрел Семёныч.

Семёныч на него просто посмотрел — с ящика, не вставая, — и Анатолий сбился на полуслове и замолчал.

Потом его напоили чаем, и он размяк, и уехал в девятом часу довольный, и на прощание сказал Витьке, что ремень — ерунда, пусть возвращают когда хотят.

Семёныч всё это время сидел в углу и ничего не делал.

Он пришёл в час ночи, посмотрел на барабан, сел на ящик и просидел там шесть часов молча, и я его не трогал, потому что понимал: он ждёт своего.

Своё началось в восемь утра.

Барабан собрали, запрессовали подшипники, поставили бичи — сорванный заменили, гнутый Гуров выправил, — и вот тут Семёныч встал.

— Ножи.

Ножами он называл две стальные линейки, выставленные горизонтально на подставках, — приспособление для статической балансировки, которое я в жизни видел раза три.

Он их выставил по уровню, минут сорок, сам, никому не давая трогать.

Потом положили барабан концами вала на эти ножи.

Барабан покачался и встал.

Он встал тяжёлой стороной вниз, и Семёныч отметил мелом низ, и повернул на девяносто градусов, и отпустил, и барабан опять пришёл в то же положение.

— Тяжёлый тут, — сказал Семёныч.

Он взял пластину, приложил к противоположному бичу и прихватил струбциной, и опять качнул.

Барабан пошёл и остановился в другом месте.

Мишка попытался помочь.

Он подошёл, наклонился над барабаном и сказал, что надо просто с той стороны навесить гайку.

Семёныч не поднял головы.

— Отойди.

— Так я ж говорю: гайку.

— Отойди.

Мишка отошёл на два шага и оттуда ещё минут десять комментировал, пока Гуров не отправил его точить сверло, которое точить было не нужно.

Мишка точил это сверло сорок минут и был доволен.

Он подбирал эти пластины час.

Он менял их, пилил напильником, снимал по грамму, и после каждой правки качал барабан и смотрел, и никого к этому не подпускал, и разговаривал при этом только с барабаном.

В девять десять он выпрямился.

— Всё.

Барабан на ножах стоял в любом положении, в каком его оставляли.

Мишка попробовал сам — крутанул, отпустил, — и барабан остановился и не пошёл обратно.

— Ну ты дед, — сказал Мишка с чувством.

Семёныч ничего не ответил, взял свою фуфайку и сел обратно на ящик.

Ставили обратно до половины первого.

Барабан завели в окно тем же порядком, только вшестером и медленнее. Поставили узлы, крышки, шкив. Дека была смята, и деку правили молотком через оправку — Гуров правил, Дудник светил.

Потом выставляли зазор.

Зазор дека — барабан выставляется по щупу, с обеих сторон, на входе и на выходе. Восемнадцать и два.

Дудник лазил туда с щупом четыре раза.

— Слева восемнадцать, справа семнадцать с половиной.

— Подтяни справа.

— Подтянул.

— Ещё раз мерь.

— Восемнадцать.

— На выходе?

— Два.

— С двух сторон?

— С двух.

В час дня завели.

Барабан вышел на обороты чисто. Без воя, без вибрации, без стука — ровный гул, который слышишь животом.

Гуров стоял рядом и держал ладонь на боковине молотилки.

Он стоял так секунд тридцать, потом убрал руку и кивнул.

Мишка заорал.

Комбайн ушёл в поле в четыре часа дня тридцатого августа.

Простоял он семнадцать часов вместо сорока восьми.

Дудник домолотил свои двести гектаров к пятому сентября и закрыл сезон с намолотом три тысячи четыреста тонн, что было больше, чем у любого комбайнёра в районе, и об этом потом писали.

Про то, что в ночь на тридцатое в мастерской работали восемь человек, не писали нигде.

Я в тот день, тридцатого, проспал с пяти вечера до девяти утра.

И вот в эти пятнадцать часов я, кажется, впервые за всё лето отпустил.

Потому что оно случилось.

Всё лето я ждал беды — я помнил, что та уборка была плохая, я не помнил чем, и я всё лето косился на запад и торопил людей. Пришёл дождь, и я решил, что вот оно. Потом лёг барабан, и я решил, что теперь точно оно.

А мы его подняли за семнадцать часов.

Я лежал и думал, что, может, я всё перепутал. Что память в шестьдесят восемь лет — вещь дырявая, и что плохой была не эта уборка, а какая-нибудь семьдесят девятая, и я просто их склеил.

Так я думал тридцатого августа.

Пашку я разглядел на следующий день.

Он мыл летучку у колонки, стянув рубашку, и я шёл мимо и вдруг остановился.

В мае это был подросток, у которого лопатки торчали как у общипанной птицы. Я это помнил очень отчётливо, потому что в мае, в кузне, смотрел ему в спину и думал, что парня надо кормить.

Сейчас у него была спина.

Не мужская ещё — но уже с мясом на плечах, с обозначившимися жилами на предплечьях, и он тягал ведро на десять литров одной рукой, не перекладывая.

За четыре месяца он вырос сантиметров на пять.

— Пашк.

— А?

— Ты сколько весишь?

Он подумал.

— Не знаю. Меня весной в школе вешали — сорок восемь.

— А сейчас?

— Не знаю. — Он пожал плечами и вернулся к ведру. — Больше, наверно.

Я пошёл дальше.

На току дежурила Клавдия с весовой, и весы у неё были платформенные, до пяти тонн, с точностью до десяти килограммов, так что померить парня на них было нельзя.

Но я в