Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Вторым подошёл Семёныч.

Он подошёл молча и положил передо мной на стол шланг.

Шланг был резиновый, армированный, метра полтора, в масле, — тот самый, который он обещал найти в мае, к сеялке, и которого не было в природе.

— Иван Семёныч.

Он уже уходил.

— Семёныч! Сев в мае кончился!

— Пригодится, — не оборачиваясь, ответил Семёныч и сел на свой край стола.

Верка про пассик вспомнила третьей.

Верка из клуба явилась в платье, накрашенная и в настроении, и вспомнила громко, через полстола:

— Лыткин! А пассик⁈

— Какой пассик?

— Ты у меня в мае спрашивал, какой пассик на радиолу! Я тебе сказала, ты записал! Ты мне полгода голову морочишь!

Тут я вспомнил.

Пассик я купил в райцентре в конце июля, когда ездил за подшипниками. Купил, положил в бардачок летучки и забыл про него намертво.

Он там и лежал. Полтора месяца.

— Верка, он у меня в машине.

— Где⁈

— В бардачке.

Верка встала из-за стола и пошла к летучке, и я пошёл за ней, и она достала этот пассик, посмотрела на него, потом на меня, и молча дала мне подзатыльник.

Ей было лет сорок пять, и рука у неё была тяжёлая.

Мужики за столом это видели, и дальше вечер пошёл уже совсем хорошо.

Сомов встал с тостом в начале десятого.

Он поднялся, поднял стакан, обвёл столы взглядом и произнёс:

— Товарищи. Восемь лопат.

За столами затихли.

— Восемь штук совковых, выданных двадцать восьмого августа на перевалку. — Сомов был очень серьёзен. — Они на балансе. Их у меня спросят.

— Фомич, ты чего, тост говори!

— Я и говорю. — Сомов поднял стакан выше. — За то, чтобы восемь лопат вернулись на склад. Все восемь.

Ему хлопали как никому.

Лопаты, кстати, вернули — шесть. Две сгинули, и Сомов их потом списывал полтора месяца, и это, по его словам, было тяжелее, чем вся уборка.

А Гена Пыжов попытался посреди гулянки провести мероприятие.

Он пришёл с папкой — на гулянку, с папкой, — и часов в девять начал собирать подписи под обязательствами на следующий год, потому что в район надо было сдать до пятнадцатого.

Подписывали охотно. Подписывали все.

К половине одиннадцатого Гена подошёл ко мне с этими листами, посмотрел на них и сказал, что человек десять расписались дважды, а Мишка — четыре раза, причём в четвёртый раз за Твердохлеба.

— И что теперь?

— Перепишу, — вздохнул Гена. — Ночью.

Он сел, налил себе полстакана и выпил, и это была первая рюмка, которую я видел у него в руках.

Гурову налили минут через сорок.

Налил Клюев — тот самый, который у него ночевал в июле, — налил и подвинул через стол.

Гуров накрыл стакан ладонью.

— Егорыч, ты чё.

— Не буду.

— Да ты чё, праздник же.

— Не буду.

Клюев был уже хороший и потому не понимал.

— Один! — Он показал палец. — Один, Степан!

Гуров держал ладонь на стакане и молчал.

И тут через стол наклонился Митрич.

— Отстань от человека, — сказал Митрич.

И всё. Клюев поморгал, убрал бутылку и через минуту уже рассказывал что-то соседу справа.

Гуров просидел за столом ещё час, ел, разговаривал с Мещеряковым про наковальню и был совершенно спокоен.

В десятом часу он встал и пошёл домой.

Пашка встал вместе с ним.

Я смотрел, как они идут через двор к воротам — впереди Степан, за ним пацан, — и Пашка на ходу оглянулся на столы, и было видно, что ему до смерти хочется остаться.

Он не остался.

Витька подошёл ко мне около одиннадцати, с бутылкой и с двумя стаканами.

— Плесну?

— Плесни.

Мы выпили стоя, у стены мастерской, где было потемнее и потише.

— Слышь, Лыткин.

— М.

— Я в мастерскую хочу.

— В смысле?

— В смысле зимой. — Витька смотрел в стакан. — Зимой машины стоят, я месяца три баклуши бью. Я хочу к вам, на ремонт. Хоть подсобным.

— Возьмут.

— Меня Сомов не возьмёт.

— Возьмёт, — сказал я. — Я поговорю.

Он кивнул и постоял ещё.

Он опять хотел сказать что-то другое, и я это видел, и опять он не сказал.

— Ну, пошёл.

Тонька с Витькой сидели напротив, наискосок.

Сидели вместе, открыто, и вокруг этого уже никто не шевелился — за лето село привыкло, и, судя по всему, дело шло к осени и к свадьбе.

Она была в синем платье и с новой стрижкой.

Витька за весь вечер ни разу не повернулся к ней первым — он всё время был занят разговором, — но каждый раз, когда она к нему наклонялась, он замолкал на полуслове и слушал.

Ей налили в самом начале.

Она накрыла стакан ладонью.

— Не буду.

— Тонь, чего ты.

— Не хочу.

Ей поставили компот, и она пила компот весь вечер, и я на это внимания не обратил.

Плясать начали раньше речей.

Твердохлеб заиграл, и первыми вышли бабы — они всегда выходят первыми, — и через минуту на пятачке у ворот било каблуками человек двенадцать.

Кузнецова с Сорокиной, которые весь июнь воевали из-за грабель, плясали в паре и были в полном согласии.

Мужики пошли позже и хуже.

Мишка плясал так, как он всё делает: с полной отдачей и без всякого понимания того, что происходит. Он выкидывал ноги, приседал, хлопал себя по голенищу и на третьей минуте наступил Верке на подол.

Подол затрещал.

Верка остановилась, посмотрела вниз, потом на Мишку.

Мишка попятился.

— Стой, — сказала Верка.

— Верк, я нечаянно.

— Стой, говорю.

Она подобрала подол, зажала его в кулаке и доплясала до конца, а Мишку после этого не трогала весь вечер, и он от этого нервничал сильнее, чем если бы получил сразу.

Речи начались часов в девять.

Первым говорил Лобанов, коротко и по бумажке, и по бумажке у него получалось хуже, чем без.

Потом Тимофеев.

Потом Митрич — без бумажки и не вставая, — и сказал он вот что: что в пятьдесят четвёртом он приехал сюда на целину и что за двадцать восемь лет такой уборки не было ни разу, и что дело тут не в погоде, потому что погода была дрянь.

Ему хлопали долго.

А потом приехал Аркадий Павлович.

Он приехал