Помещица - Алёна Цветкова

Велела Кузьме присматривать за детьми, а сама поехала в Саратов в сопровождении Груни и Степана. Степан у нас был и извозчиком, и экспертом по лошадям: ни я, ни Груня в них ничего не понимали.

По дороге мы занялись излюбленным делом — болтали. Я рассказала Груне про князя Васильчикова. Она многозначительно хмыкала и в итоге заявила, что князь не дурак и сразу ей понравился. Добавила, что будет рада, если у нас что-то получится.

Я отмахнулась:

— Да что у нас может получиться? Ты же видела моё лицо? — усмехнулась я. — Мне кажется, даже мои родители смирились с тем, что я навсегда останусь одна. Не зря же матушка попросила меня устроить судьбу младших, а о том, что мне тоже надо выйти замуж, не сказала ни слова.

— А что у вас с лицом? — фыркнула Груня. — Всего лишь небольшой след от ошибки молодости. Зато теперь стоит вам посмотреть в зеркало, так сразу головой думать начинаете. Вот смотрю я на вас в последние полгода и не узнаю… По сравнению с той бестолковой девицей, которую я увидела при первой встрече, вы изменились очень сильно. Уж теперь-то вы точно не стали бы угрожать пистолетом матери и брату с сестрой.

— Не стала бы, — рассмеялась я, хотя и не очень весело. Просто подумалось, что прошлую жизнь я прожила одна. И эту, похоже, придётся жить так же. Карма какая-то…

— Вот я и говорю, — кивнула Груня и добавила: — Род князей Васильчиковых очень знатный и влиятельный. Они лучше многих понимают, что красота, конечно, важна, но ум — важнее. А вы, Лариса Дмитриевна, и красивая, и умная. Редкое сочетание. И если Борис Александрович не глупец, то он вас не упустит.

— Вся моя красота на одной половине лица, — буркнула я, стремительно теряя настроение. — А на второй — шрам…

Да, челюсть та Лариса мне не своротила, и форма лица осталась прежней. Но заживающая рана от выстрела всё равно была заметной. Я часто видела, как равнодушный взгляд прохожих цеплялся за мой шрам, и в их глазах появлялся ужас пополам с омерзением.

— А Васек-то наш, — рассмеялась Груня, резко меняя тему, — семью решил в деревню перевезти!

— Неужели? — вскинулась я, радуясь, что можно забыть о неприятной теме, и рассмеялась. — Ты её видела?

Эта женщина интересовала меня с самого первого дня, с того момента, как Васек заявил, что, «если что не так, жена его поколотит». Мы с Груней, помнится, дня три гадали, что за бой-баба должна быть у нашего бугая, чтоб он её боялся.

— Конечно! — рассмеялась Груня. — Как узнала, что они приехали, так бегом побежала. Вроде как паспорта проверить и узнать, к какой общине они приписаны.

— И?! — от нетерпения я даже привстала.

А Груня, наслаждаясь произведённым эффектом, нарочно тянула время.

— Ну, говори уже! — не выдержала я.

Груня довольно рассмеялась и тихим шёпотом, заставляя меня прислушиваться, начала рассказывать:

— Вот если вас поставить рядом с ней, то вы будете как Васек против обычных мужиков…

Я нахмурилась, рисуя в голове получившуюся картину, и не сразу поняла, что имела в виду Груня.

— Маленькая, что ли?!

— Маленькая, — кивнула она и рассмеялась. — По сравнению с Васьком, чисто воробей. И чирикает так же… Сама весёлая, ни секунды на месте не сидит и щебечет, и щебечет…

Я честно пыталась уложить сказанное в голове, но оно никак не ложилось.

— Но Васек же говорил, побьет… А раз она такая мелкая…

Груня фыркнула:

— Да он, поди, дышать рядом с ней боится. Повернётся неловко, заденет, так сам и прибить может нечаянно…

— Ничего себе… — покачала я головой. — Никогда бы не подумала…

Даже расстроилась немного. Я-то надеялась увидеть огромную бабищу, которая Васька одной левой на лопатки уложит. А тут воробей… А Груня, хитрая какая, придумала, как всё вызнать. В деревню помчалась, будто на самом деле про документы узнать хочет…

— Кстати, — вдруг вспомнила я ещё кое-что, — что за община, к которой наш Васек приписан?

— Так крестьянская…

— А разве у нас есть крестьянская община? — удивилась я. — Нет, я, конечно, помню, что крестьяне раньше жили общинами. Но вроде бы здесь у меня никакой общины нет. Да и мужики, которых я наняла, в городе живут, а не в селе…

Груня скосила глаза и тяжело вздохнула:

— Ну вот опять… И как вам удаётся, Лариса Дмитриевна, меня вот так каждый раз удивлять? Только я решила, что с вами всё в порядке, вы опять такое выдаёте, что мне не по себе становится. Это же всем известно: каждый крестьянин к своей общине приписан. Даже если в городе живёт, всё равно числится пахарем какой-то общины.

— Но зачем? — не поняла я.

— А кто подушевой налог платить будет? А выкупные платежи?

Понятнее мне не стало.

— Но ведь платят налог с тех доходов, которые получают в городе?

Груня закатила глаза.

— Или нет? — растерялась я.

— Ну конечно, нет! Они крестьяне и платят подушевые подати и выкупные платежи своей общине. А в казну платит община.

— Но они же там не живут, — я окончательно запуталась. — Они же живут и работают в городе.

Груня тяжело вздохнула и принялась объяснять.

Оказалось, что каждый крестьянин приписан к своей общине, к той самой, в которой он числился в момент, когда получил свободу от крепости. Государева казна тогда выкупила у помещиков земли и выдала их крестьянским общинам в долг на сорок девять лет под шесть процентов годовых. С тех пор каждый крестьянин выплачивает выкупную стоимость земли общине, а ещё платит подушевую подать, которую община потом отправляет в казну.

Чтобы пойти на заработки в город, крестьянин должен получить от старосты паспорт, предварительно погасив все свои обязательства на год вперёд. Паспорт выдаётся (вот это был прям сюрприз!) на «оплаченный» срок, то есть максимум на три года.

— Поэтому мои мужики подписали договоры на три года! — догадалась я. — Я хотела на пять, чтобы уж с гарантией, что они никуда не денутся. Но погоди… У нас же нет никакой общины. А если ты говорила правду, то должна была бы быть!

—