Помещица - Алёна Цветкова

— Лариса, — увидев меня, она попыталась встать, но у неё не получилось даже оторвать голову от подушки, — ты вернулась?!

— Да, мама, — кинулась я к ней и присела на постель, придержав за плечи, как будто бы, не давая ей встать. На самом деле я просто боялась, что она потратит последние силы на бесплодные попытки. — Конечно же, я… вернулась…

Хотела сказать, что приехала. Но потом поняла, чего именно ждёт от меня матушка. Ей мало было того, что я приехала. Ей надо было, чтобы я вернулась. И к отцу… Я вдруг чётко поняла, о чём были его слова в тот вечер, когда он отдал мне все свои облигации. Он хотел, чтобы я вернулась. Он ведь прямо сказал об этом: «Это для того, чтобы ты могла вернуться…»

Он знал, что имение непригодно для жизни. Он знал, что ночевать мне придётся в доме Кузьмы, в крошечной комнатушке, больше похожей на чулан с маленьким окошком. И он вполне резонно рассчитывал, что непривычная к таким трудностям Лариса вернётся в город, будет жить в гостинице и очень быстро потратит все деньги, которые дала мать. Ни одна молодая девица, впервые оказавшаяся одна под попечительством старухи-сиделки, не сможет устоять перед соблазном роскошных товаров саратовских купцов. Я ведь и сама с огромным удовольствием спустила бы там все свои деньги.

И всё вышло бы именно так, как представлял себе отец: дочь, решившая поиграть в самостоятельность, вернулась бы в отчий дом, усвоив урок послушания. Но всё пошло не так, потому что в теле Ларисы была я — женщина из другого мира.

Внезапно вспомнилась ещё одна деталь, на которую я раньше вообще не обращала внимания. Груня регулярно отсылала телеграммы в Москву. И если раньше мне казалось, что это были послания родным, то теперь я готова была поставить всё что угодно: адресатом был мой отец. Он не оставил меня без своего пригляда.

— Твой отец говорил, что ты скоро вернёшься, — слабо улыбнулась матушка, поглаживая меня тощей, высохшей ладонью по руке. — Ты стала такой взрослой…

И без перехода добавила:

— Они мне не говорят, но я знаю… Папы больше нет… И я хотела тебя попросить, — матушка судорожно вздохнула, — присмотри за Алёшей и Сашей. Они не такие, как ты, Лариса. Они не справятся без тебя.

— Мама… конечно… Я обещаю… — говорила я, с трудом продавливая слова через пережатое спазмами горло. А потом спросила: — Откуда ты знаешь про отца? Алёша сказал, тебе не говорили.

— А мне и не надо говорить, — улыбнулась она. И эта улыбка была с таким привкусом горя, что у меня на глазах навернулись слёзы. — Я и сама всё чувствую… Вот здесь…

Она приложила ладонь к груди, туда, где сердце…

— И отец говорил мне, что болен. Очень болен. Но ничего… Скоро мы с ним снова будем вместе… Мне немного осталось. Пётр Андреевич, конечно, говорит, что я обязательно поправлюсь, но я знаю, он мне врёт…

Я молчала… Я просто не знала, что ей сказать. Но ей и не нужно было, чтобы я говорила.

— Ничего, умирать, Лариса, не страшно. Страшно оставлять детей одних. Но теперь ты вернулась. И я знаю, ты присмотришь за младшими. Ты справишься. Ты всегда была сильной. А после того случая… Отец говорил, что ты решила восстановить имение. Я горжусь тобой… И верю, что у тебя всё получится…

— Спасибо, — выдавила я… Мелькнула мысль, что матушка хочет от меня двух совершенно несовместимых вещей: чтобы я вернулась и чтобы я выполнила то, во что она верит, восстановила поместье.

— И ещё… — Матушка закрыла глаза. Разговор утомил её, и она начала задыхаться. Но всё же продолжала говорить: — Я должна сказать, раз уж отец не смог… Мы решили, что не будем отдавать угольную шахту под управление твоего дяди до того, как Саша выйдет замуж... Это ее приданое... Мы отдадим её тебе… Тебе нужны деньги для восстановления имения.

Угольную шахту?! Ту самую?!

— Но, мама… — возразила я, но она мне не позволила…

— Не перебивай! А то мне не хватит сил сказать то, что должна. За Сашенькин пансионат мы уже заплатили. Ей остался год. Потом ты должна выдать её замуж. И, пожалуйста, подбери жениха со всем старанием, такого, чтобы твоя сестра была с ним счастлива…

— Хорошо… Я всё сделаю, — прошептала я. Слёзы уже лились ручьём, я плакала, сама того не замечая.

Матушка немного помолчала, собираясь с силами, и продолжила отдавать последние наставления:

— Алёша... Присмотри за ним тоже… Он должен учиться… Проследи… Жениться… Хорошая девушка… С приданным… Этот дом… Ему... Будет служить... Как отец... Проживет...

Она замолчала, тяжело дыша…

Сзади подошёл Пётр Андреевич и положил ладони мне на плечи. Я даже не заметила, как он вошёл.

— Вашей матушке надо отдохнуть, Лариса Дмитриевна. Вам лучше уйти… Я позову, когда…

Он не договорил. Но мне и не надо было. Я и так всё поняла.

Из комнаты Ангелины Егоровны я вышла, рыдая так, как будто бы на самом деле снова потеряла самого близкого человека. Только в прошлой жизни это была бабушка… А в этой — мама…

ГЛАВА 52

Следующие три недели утонули в тумане слёз, превратившись в бесконечную вереницу незнакомых людей с лживо-скорбными лицами и такими же словами сочувствия нашему горю. Они были наполнены речитативом и пением бесконечно длинных молитв, взмахами кадила и резким запахом тлеющего ладана. Они остались погребены под горами бумаг, которые свалились на меня как снег на голову и требовали тщательного изучения. Мне приходилось по несколько раз перечитывать написанное, чтобы понять, какой документ попал мне в руки.

В основном это были документы по наследству, управлению имуществом и опекунству над младшими. К счастью, мои родители очень щепетильно относились к займам, поэтому, кроме старых обязательств, которые перешли ко мне от деда и даже прадеда, никаких других долгов на мою шею не свалилось. Впрочем, дедовских и прадедовских было достаточно, чтобы вогнать в уныние. Чтобы рассчитаться по векселям почти полувековой давности, мне придётся отдавать весь, до копеечки, доход с угольной шахты целых два года… А если жить очень скромно, ужимая себя во всех расходах, как мои