Помещица - Алёна Цветкова

в Саратов и разведать обстановку по поводу козьих сыров. Скоро козы уже приедут, а у меня всё ещё нет ни малейшего представления, куда и кому я буду продавать сыр… Да что там продавать! Я пока не знаю даже, как буду его делать!

Но судьбе, как будто бы, было мало тех проблем, которые уже свалились на меня этой зимой… В конце февраля от отца пришло письмо, что мама очень плоха… И мне нужно немедленно возвращаться в Москву для того, чтобы попрощаться.

Вот тогда я захотела шестую себя…

ГЛАВА 50

Через неделю после получения письма я была в Москве. Сначала не хотела ехать, думала отговориться занятостью и дефицитом денег, но после того, как написала письмо с извинениями, так и не смогла уснуть. Всю ночь проворочалась в постели в поисках пятого угла для пробудившейся совести, а утром объявила всем, что уезжаю.

Сборы немного затянулись. Мне нужно было основательно подготовиться к отъезду. И дело не в том, чтобы собрать вещи: я решила оставить десятки сундуков и отправиться налегке. А в том, что из-за отсутствия средств связи и возможности руководить работой удалённо мне нужно было составить список работ минимум на две недели, назначить ответственных за их выполнение, а потом ещё донести до этих самых ответственных, какая важная миссия на них возложена.

Груня сказала, что я сошла с ума, если думаю, что крестьяне не справятся без меня. Нет, даже среди моих избранных и работящих мужиков есть те, кто будет лежать пузом кверху и ничего не делать, как только увидит, что на них никто не смотрит. Но в основном мужики у меня подобрались работящие и болеющие за своё дело. А зарплата в три рубля, которую я им платила каждый месяц, вообще казалась роскошью… Ну не привыкли местные помещики платить за сельхозработы.

Но мне-то надо не просто, чтобы они работали, а чтобы всё делали так, как надо мне, а не так, как кажется правильным им. А то приеду из Москвы, а у меня не современный козлятник для породистых коз, а огромный крестьянский хлев с крохотными клетушками, где и курице тесно… Или не сенохранилище, схему которого я выудила из французской книжки, а обыкновенный сеновал, в котором сено сгорит к середине зимы. И не сыроварня, внутреннюю планировку которой я вытащила из книжки на немецком, а чёрт-те что.

Поэтому я два дня сидела над списками работ, которые надо выполнить, и расписывала систему наказания и поощрения за результат.

И ещё целый день спорила с Груней, убеждая её остаться. А на кого мне ещё было надеяться?! Остальные мои люди даже читать не умеют! Вредная старуха категорически не хотела идти на уступки, повторяя, как заведённая, что она нанималась присматривать за мной, а не за поместьем. Но всё же мне удалось убедить Груню, что здесь её помощь куда важнее. Чудом, не иначе. Потому что, пока я не разрыдалась от бессилия, она делала вид, что её вообще не волнует ничего, кроме обязательств перед моим отцом.

Перед отъездом телеграфировала родителям, что выезжаю из поместья 1 марта 1879 года. Попросила встретить на вокзале, потому что еду одна, без сопровождения.

Но когда вышла из поезда, то не увидела на перроне ни одного знакомого лица. Встречающих было совсем немного; я пробежала взглядом по чужим лицам… Может, отец задерживается?

— Лариса! — громкий оклик заставил вздрогнуть.

Я повернулась на голос и увидела юношу, который торопился ко мне. Судя по одежде, это был не простолюдин. И вообще, было в нём что-то знакомое… Хотя я никак не могла понять, что.

— Здравствуй, сестрица, — мягко улыбнулся он. А вот его глаз улыбка не коснулась. Она вообще промелькнула на его измученном лице словно мимолетная тень.

Брат?! Это мой брат?!

— А где отец? — вместо приветствия выпалила я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что знала про брата. И никак не могла вспомнить даже его имя.

Мальчишка, а ему ещё не исполнилось восемнадцати, резко изменился в лице и отвернулся. Когда он ответил, его голос был глухим и наполненным болью:

— Он умер… Сегодня ночью… Не дождался немного…

— Умер?! — ахнула я. — Что случилось?!

Брат вздохнул. А когда заговорил, голос его был тихим и хриплым, а рассказ прерывистым. Как будто где-то в груди горькими слезами плакало сердце.

— Он болел… Чахотка… Давно… Просто скрывал это от всех… Пётр Андреевич давно давал ему микстуры, говорил, что надо отдохнуть, съездить на воды… Пару дней назад отцу резко стало плохо… Он слёг и больше не встал… Вчера он получил твою телеграмму и очень обрадовался… Сказал… Что обязательно дождётся… И не дождался…

Мальчишка всхлипнул и машинально, не думая, вытер слезу рукавом. Этот детский жест кольнул меня прямо в сердце. Я обняла брата и зашептала что-то успокаивающее. Откуда-то само собой всплыло имя — Алёша.

Я и сама чуть не плакала. Ну что стоило мне приехать на день раньше?! Да, с одной стороны, и Дмитрий Анатольевич, и Ангелина Егоровна мне никто, но, с другой, прямо сейчас у меня ныло сердце и плечи опускались от тяжести потери. Всё же за столь короткий срок, который я провела вместе с ними, я почувствовала их родительскую любовь и заботу, и ответила им тем же.

— Ладно, Алёшенька, — прошептала я, ободряюще похлопывая брата по плечу, — слезами горю всё равно не поможешь… Давай поедем домой… А мама как?

Голос сам собой дрогнул, а внутри всё замерло. Если и она ушла, не дождавшись…

— Мама пока жива, — хриплым, полным слёз голосом ответил Алёша. — Но Пётр Андреевич говорит, что осталось пару дней, не больше… Если она не узнает про отца… Если узнает…

Мальчишка не договорил, снова всхлипнул и сжал зубы так, что набухли желваки. Он боялся расплакаться прямо здесь. Снова. Ведь мужчины не плачут. А он теперь, если вспомнить реалии этого времени, глава семьи…

— Ничего… Всё будет хорошо… Когда-нибудь… — уверенно сказала я.

Кого я успокаивала, его или себя, не знаю… Но я точно знала, что ни за что и никогда не брошу своих младших одних. Алёша и Саша, а именно так звали мою младшую сестру, теперь под моей ответственностью… Что бы там ни думали местные законы.

ГЛАВА 51

Матушка за эти несколько месяцев изменилась так, что я её даже не сразу узнала. Вместо вполне