Иной путь хищника - Анатолий

да, собственно, как большинство городов и крупных районов, которых он знал в обеих своих жизнях. На одном конце — реставрированные фасады, туристы, антикварные лавки. На другом — скатывание вниз, к Истсайду. Он почувствовал границу прежде, чем увидел: запах сменился. Пиво — дешевле, пот. Дома — уже не викторианские, а простые, обшарпанные, с заколоченными окнами. Отели — не отели, а ночлежки: «Patricia», «Regent», «Balmoral» — названия на потемневших вывесках, и у входа — мужчины. Старые, молодые, все — с одним выражением лица: усталость и ожидание. Ожидание чего — Кай не знал. Зарплаты, может. Или просто — следующего дня.

Это был скид‑роу, если на местный лад, а по‑нашему — «бедный район». Ванкуверский скид‑роу — знаменитый, как он помнил из прошлой жизни. В 1971‑м здесь жили семь тысяч человек, по большей части — одинокие мужчины. Бывшие лесорубы, бывшие докеры, бывшие моряки. Короче, здесь всё было «бывшее». Бары с дешёвым пивом, миссии — религиозные, с плохой едой и хорошими проповедями, комнаты — по пять долларов в неделю, если повезёт. Он шёл по Ист‑Хастингс и видел: нищета, но не отчаянная. Привычная. Люди здесь не страдали — они существовали. Разница, которую он уловил, потому что сам «существовал» не так давно, не в этом мире, правда, но, спасибо «родному правительству», — существовал.

Был тут и другой интересный райончик. Ванкуверский Чайнатаун — один из крупнейших в Северной Америке, и в 1971‑м его только что объявили «историческим районом», наряду с Гастауном. Кай почувствовал новый переход мгновенно. Запах: утка, соевый соус, имбирь и другие специи, благовония. Улица Пендер — главная артерия Чайнатауна — была узкой, тесной и при этом шумной. Тут надо глаза и на заднице иметь: людская масса вокруг просто бурлила, остаться без гроша — не вопрос удачи, а вопрос времени. Витрины с жареной уткой, висящей на крюках, блестящей лаком. Лавки с травами — сушёные грибы, корни, кора и куча, на первый взгляд, весьма странной хрени, о которой и понятия не имеешь. А ещё тут были клубные дома — ассоциации по фамилиям, по кланам, с красными фонарями у входа и иероглифами на дверях. Иероглифы — китайские, не японские, но он узнавал отдельные. Мама учила его кандзи, пришедшим из Китая. Чайнатаун — это живой организм. Китайские семьи, китайские бабушки с тележками, китайские дети, которые говорили по‑английски быстрее, чем по‑китайски. Но были и старые — те, кто помнил времена, когда здесь нельзя было жить, если у тебя было азиатское лицо. Иммиграционная реформа 1967 года сняла расовые ограничения, и в Чайнатауне это чувствовалось: новые лица, новые языки, новые товары. Не только кантонский — мандарин, иногда вьетнамский.

Кай шёл по Пендер‑стрит и думал. Вот здесь, в этом районе, он не выглядел чужим. Смешанное лицо, азиатские черты, европейская одежда. Мог сойти за хапа — наполовину азиата, наполовину белого. В Ванкувере этого года это не было редкостью. Незаметность — вот что ему было нужно, пока он не разберётся в местных реалиях.

Глава 21

Остров Хонсю, Японские Альпы, одна из древнейших баз «Руки», Зал совета — не каменнаякомнатушка. Этот зал когда-то они задумывали как статусное место. Место где они собирались править человеческими судьбами. Пол из отборного Хиноки (Японский Кипарис) — а поверх татами с темной шелковой окантовкой и золотой нитью искусно вплетенную в узор. Стены покрывала тяжёлая штукатурка темно серого в «массе» цвета, с добавлениями антрацитовых вкраплений и золотой пудры. И Слайдовые панели (фусума) по боковым стенам — массивные, на рамах из тёмного хиноки, покрытые чёрным лаком уруси. Поверх лака — роспись в технике маки-э: золотом по чёрному фону нанесены силуэты — то ли демоны, то ли тени воинов. Роспись видна только под определённым углом, как будто прячется. Сверху Кессонный потолок (гёдан-тендзё) из тёмного хиноки — геометрические квадратные кассеты, каждая окантована планками с тончайшей резьбой. Внутри кассет — тёмно-красный лак с золотыми вкраплениями, что создаёт эффект кровавого мерцания сверху. В центре потолка — бронзовое кольцо с подвешенными цепями, на которых держатся не факелы, а тяжёлые каменные светильники-тора (японские каменные фонари, переосмысленные как подвесные). Свет — тёплый, приглушённый, от масляных ламп тени ложатся чётко и глубоко.

А в центре как олицетворение их власти: Пять мест вокруг центрального камня, расположенных не по кругу, а в форме раскрытой ладони: четыре — по бокам и сзади, одно — впереди, чуть выше остальных. Каждое место — низкое кресло без спинки из чернёного железного дерева, покрытое лаком. Сиденье — тёмный шёлк тёмно-бордового цвета, простёганный. Перед каждым — невысокий столик-поднос из эбенового дерева с железными ножками. На подносе — каменная чаша для сакэ и железный стакан с гербом ордена. У мест старших — Мураками и Александры — спинки всё же есть: в виде вертикальных панелей с резьбой (дракон и птица соответственно), чуть наклонённых вперёд, как бы «нависающих» над сидящим.

Мураками не сидел на своем месте, он стоял у стены. Тело ещё не слушалось, и сидеть было хуже — затекало, ныло, напоминало, что еще три дня назад оно было размазано по камню. Кенджи — стоял у алтаря-камня, в центре и докладывал. Коротко, точно, как механизм — без эмоций.

— Субстанция начала впитываться нормально. Структура ритуала была стабильна. Но в какой-то момент потоки энергии вышли из-под контроля. У младших адептов начало выкачивать жизненную силу — не ритуальной структурой, а чем-то другим. Я предполагаю что это был сам Дакен, его собственная природа, начала работать как воронка. И возмо…

— То есть, — перебил Сованде, «палец», отвечающий за оперативную работу, — мальчишка сам выкачал наших людей?

— Именно.

— Он что, вампир?

— Вряд ли, скорее всего это мы сами через ритуал дали толчек его «природе» и его источник начал автономно поглощать доступную энергию. Он не управлял этим. Он в тот момент не был в сознании.

— Не был в сознании, — повторил уже другой «палец», Бакуто. А потом уже глядя на Мараками продолжил. — И порубил двадцать восемь человек, включая двух мастеров внутреннего круга и одного из нас.

Тишина.

— Да, — сказал Кенджи.