Узел - Олег Дмитриев

Таня страховала снизу, поднимаясь следом. Не самое приятное чувство, когда тебя придерживает женщина, чтобы ты ненароком не сверзился с лесенки. Тем более, если это невеста твоего мёртвого друга, которого ты никак не можешь спасти. И которая сама не сказать, чтоб достоверно живая. Как и ты сам.

Крышка люка на чердак поддалась с большим трудом. Подламывавшимся ногам веры не было, толкать щит из досок пришлось, усевшись на одну из верхних ступенек-перекладин. Какой-то мусор, высохшие травинки и песок посыпались на голову, норовя запорошить глаза. Танюха звонко чихнула, и от неожиданного звука я едва не выпустил тяжёлый люк. Который, рухнув, наверняка сбросил бы меня на неё.

— Будь здорова, — пожелал я автоматически. Стараясь не думать о том, что дом будто бы пытался отговорить нас от того, что мы задумали.

— И ты не хворай, — отозвалась Таня. О чём думала она, я не знал. Но догадывался, предполагая, что за два десятка лет веры и надежды вряд ли что-то поменялось.

Память, не то одна, не то все три, цеплялась за всё, что выхватывал из мрака луч фонаря. Вот старая пластмассовая зелёная каска с красной звездой. Я в ней в войнушку играл в садике. Как она сюда попала? Вот ремень с облупившейся золотой пряжкой. Я носил его поверх шубы, гордо, потому что дед Стёпа говорил, что такие носят военные лётчики. Вот проржавевший насквозь самосвал ЗиЛ с синей кабиной и зелёным кузовом. Моя любимая игрушка в детстве. Тогда я ещё не умел читать, а с этим самосвалом, кажется, мог играть целыми днями напролёт, сидя на тёплых, нагретых Солнцем, досках старого крыльца. То ли пыль проклятая в глаза попала, то ли ещё по какой-то причине их захотелось сильно зажмурить и потереть руками. И от того, чтобы сесть и взять в руки машинку, удержало только понимание того, что могу и не встать.

Третью лагу нашли, обошли от начала до конца, трижды. Но ни сундучка, ни коробочки, ничего не увидели. И уже было собрались слезать вниз, в тепло, когда я поднял глаза на стропилину, уходившую вверх. И под лучом фонаря что-то блеснуло на ней. Подняв руку, еле дотянувшись, вытянул ящичек с печной кирпич размером, из жёсткой тёмной потрескавшейся кожи, перетянутый двумя ремнями, один из которых от старости и времени лопнул. А второй держала медная, кажется, пряжка. На которой что-то было выгравировано.

За столом в горнице осторожно срезал второй задубевший ремень, открыв крышку. Внутри сундучка лежал мешочек из грубой холстины, похожий на кисет. Верёвочка, которой он был перевязан сверху, под пальцами рассыпалась в пыль. Из осторожно наклонённого над левой ладонью мешочка выполз медленно тусклый серебряный крест. Таня глубоко вздохнула. История продолжала открываться в точности так, как обещала баба Дуня.

В центре креста, в потемневшем кружке скорее угадывалась, чем усматривалась знакомая фигура всадника на коне, поражавшего копьём какого-то крылатого крокодила. С обратной стороны внизу значилось: «4 степ», слева и справа — какие-то цифры. Значок «№» слева намекал на то, что это был порядковый номер награды. В кружке напротив Георгия свивались два вензеля, две буквы. Откуда-то из закромов памяти выплыло, что витые символы означали «Святой Георгий». А ещё то, что кресты такие выдавались за беспримерную храбрость и героизм на поле боя. И стало совестно, что я так плохо думал про прадеда.

— Что там, Миш? — спросила Таня, проследив за моим взглядом, который будто приклеился к одному из уголков крышки. Тому, где еле заметно отходила ткань. И, скорее всего, произошло это от того, что нитки давно спрели.

— Пока не знаю, — проговорил я и поддел ткань остриём ножа. Поднимая её выше, следя за тем, как одна за другой осыпаются оставшиеся петли нитей.

Под тканью оказался угол конверта из плотной бумаги, будто бы промасленной, потянув за который я и вытащил на стол весь пакет. Судя по шнурку, опоясывавшему его, и по настоящей сургучной печати, каких я, кажется, со времён почтовых посылок в ранних девяностых не видел, никто не открывал этого послания. Последние сто с лишним лет. И даже баба Дуня, знавшая всё на несколько жизней вперёд и назад, об этом вряд ли догадывалась. Слишком уж крепко спрятал письмецо прадедушка. Интересно, зачем? Но что-то подсказывало мне, что содержимое пакета имело примерно равные шансы на то, чтоб помочь мне лучше отыграть второй дубль, попасть-таки туда, куда так старательно рассчитывал дед Володя. И на то, чтоб весь наш план покатился к чёртовой матери.

— Тань, что бы там ни было, мы не станем сейчас звонить бабуле, хорошо? — покосился я на сидевшую неподвижно бывшую невесту.

И вдруг понял, что называть её так больше не стану даже в мыслях. И вообще не буду связывать её, живую, вот тут, рядом, с ним. Который тоже был бы очень кстати рядом. Но думать об этом было нельзя. Кто знает, сколько ещё ведьминого варева у неё в запасе? И что будет, если в следующий раз с пулей в позвоночнике я не успею вовремя принять что-то из ассортимента бабы Фроси? Проверять не хотелось совершенно.

Глава 20

В ту же воду

— Не будем, Миш, — шепотом, еле слышно, отозвалась она, глядя на старый, музейного вида, пакет широко раскрытыми глазами.

Лезвие ножа раскрошило старую высохшую печать, что хранила содержимое конверта столько лет. Я осторожно смахнул осколки сургуча в сторону, расправляя лист плотной кремовой бумаги. Отметив непонятно чем и зачем, что тот больше привычного современного формата а4. Бумага была покрыта ровными строками, почерк чем-то напоминал строгий и одновременно изящный из заметок Авдотьи Романовны в том блокноте с уточками. Но почему-то сразу стало ясно, что рука была мужская. Покрутив головой, разминая шею, я приступил к чтению. Наверное, самого странного из виденных мной в жизни писем.

"Здравствуй, ангел мой, Дуняша!

Прости, что не смог ни остаться с тобой, ни попрощаться толком, ни объясниться. Виной тому — служба, которую я не могу ни оставить, ни предать. И долг мой перед Отечеством, что велит мне исполнять ту службу верно и ревностно, как требует того присяга.

Верь мне, душа моя, ты — светлый ангел и лучшее из созданий Господа нашего, что волею Его живут на грешной земле. Мне