Узел - Олег Дмитриев

Под причитания и лишние риторические вопросы, она достала что-то, похожее на школьный пенал, с каким я ходил до третьего класса. Открыла пряжку-застёжку и развернула рядом со мной на столе. Внутри обнаружилась какая-то батарея ампулок и пузырьков. И если ампулы были вида вполне современного, фабричного, то пузырёчки напоминали тот, из которого Евфросиния Павловна напоила меня ведьминым антиполицаем перед выходом из склепа. Только стёкла были разного цвета: прозрачные, кофейные, зеленоватые, жёлтые. Ученица двух старых ведьм и одного сумасшедшего старика сноровисто набрала из разных сосудов разных жидкостей, шевеля губами, будто проговаривая про себя рецептуру или технологию. Или заклинание.

— Давай руку, — скомандовала она. И вскинула брови удивлённо. Не заметив за приготовлениями, что рука и так лежала перед ней, а под плечом я уже затянул жгутом брезентовую ленту ремня. Поняв, что без уколов не обойтись, подготовился. А чего время зря тратить? Тем более, в том, что Оно всегда есть, я, в отличие от бабы Яги, серьёзно сомневался.

Ведьмино варево, ну, или вершина фармакологии, химии и гомеопатии, подействовало через минут пятнадцать. Меня сперва бросило в жар, потом в холод, потом кожа покрылась крупными каплями пота, при этом почти полностью утратив чувствительность. Раньше я бы утёр лоб и брови, например, а сейчас понял, что пот с них течёт градом только тогда, когда в глазах защипало. Танюха принесла воды в ковше и начала утирать мне лицо.

— Тебе лечь надо, Миш. Сейчас знобить начнёт, а потом печь станет. Она говорила — сильное средство, мёртвого поднимет.

— Это очень актуально. Оба пункта в самый раз, — кивнул я, трясясь так, будто стоял голышом на пронизывающем ледяном ветру.

Мы в четыре руки стянули с меня барахло, что промокло насквозь. Радовало то, что я, кажется, почувствовал, как скользила по левой ноге штанина. Больше не радовало ничего. Рухнув, не удержавшись, на зашелестевшую сетку кровати, оцарапав подмышку о выскользнувшую из-под неё доску-костыль, я успел только недовольно сморщиться от боли. И заснул.

Сон был обычным, не «переходным». По крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться. В нём мимо проходили друзья, одноклассники, соседи, знакомые. Много, очень много народу. Живых среди них не было никого. А я с замиранием грохотавшего сердца вглядывался в лица. Жутко, до одури боясь узнать среди них тех, кого в этой веренице не должно было быть. Понимая, что моё «не должно» имело все шансы не совпадать с точкой зрения Времени. И физически ощущая, как раздражало Его то, что я делал и собирался делать дальше. Но ни тени, ни единого намёка на сомнение не чувствовал.

— Тань, дай попить, — просипел я, когда понял, что сон с бесконечной чередой покойников наконец закончился.

— Держи, холодная, — она что, так и сидела рядом всё это время? — Ох, мамочки…

— Чего? — судя по её лицу, со мной явно что-то было не так.

— Зря ты с подушки сполз и на сетке лицом вниз спал. У тебя на морде можно в шашки играть, — вроде бы усмехнулась она, подавая ковшик, но как-то невесело.

Я провёл ладонью по лицу. И тоже попробовал улыбнуться.

— Ой, не надо, Петля, рано тебе скалиться так пока. Жуть какая, — она аж отвернулась, вздрогнув.

Проспал я, как выяснилось, почти весь день. Спасти Кирюху в прошлом, но умереть самому для того, чтобы их с Танюхой убили чуть позже, получилось за неполных три часа. С печки я свалился около восьми утра, а ложился в районе пяти, после тех самых «третьих петухов». О том, как странно переплеталось Время в прошлом и настоящем думать не хотелось. Во-первых, если уж дед Володя в этом не разобрался — то куда мне-то соваться? А во-вторых, даже пойми я, как течёт Оно там и здесь — это ничем мне не помогло бы.

Ноги обрели чувствительность и даже почти полностью вернулась подвижность. Бегать и танцевать, конечно, пока вряд ли стоило, да и ситуация как-то не располагала к танцам, зато ходить я начал, чему обрадовался непередаваемо. Всё-таки, мало нужно человеку для счастья. И очень жаль, что понимание этого приходит слишком поздно и не ко всем. Медленный, отвратительно медленный поход в морозные сени показался мне чудесным путешествием, я смотрел под ноги и по сторонам, как турист в чужой стране, замечая детали, каких не помнил ни в детстве, ни с того прошлого посещения тогда ещё мёртвого дома. Обрывки каких-то жёлтых бумажек на вениках сухих трав, что свисали из-под потолка. Подковки, прибитые над каждой притолокой. Сколотый уголок оконного стекла в деревенском туалете, откуда нещадно дуло в спину. Фамильная дотошность будто бы наращивала обороты, выходя на какой-то новый, не доступный ранее уровень. Наверное, это было кстати.

Вчерашние гостинцы от Лены из «СпиЦЦы» тоже оказались очень кстати. Ведьмин сон после зелья, кажется, вытянул из меня все силы и всю энергию, и домашняя сытная еда была к месту, как никогда. Таня смотрела на меня, как мама, когда я прибегал с улицы маленьким, и набрасывался на всё, что было на столе. Какая-то тихая радость, умиротворение были в её глазах. И это, наверное, тоже было кстати. А потом мы полезли на чердак.

В старых деревенских домах Временем пропитано всё: каждое бревно сруба, каждый уголок наличника, каждый гвоздик. Но в подвалах и на чердаках это ощущалось почему-то сильнее, особенно остро. То ли от запаха пыли и запустения, то ли от темноты, что прятала в себе тайны. В детстве мне всегда казалось, что в погребе и над потолком кто-то жил. Не мыши, что забавно топали за обоями, и не птицы, жившие под стрехой летом. Голоса птенцов, начинавших кричать с первыми лучами солнца, я помнил прекрасно. Гнездо было со стороны кухни, за завтраком их было слышно через приоткрытую форточку. Я подходил к подоконнику, на котором стоял вечный столетник, сок которого мне закапывала мама от насморка, смешав с морковным. И смотрел за тем, как сновали туда-сюда скворцы-родители, принося еду своим шумным птенцам. Жизнь шла своим чередом, без изгибов, петель и узлов. Теперь на подоконнике не было колючего цветка. На окнах не было ни тюля, ни занавесок. И сами они до недавнего времени стояли забитыми крест-накрест потемневшими от времени досками. И давным-давно никто не пел ни внутри мёртвого дома, ни снаружи. От этой мысли неожиданно стало холодно спине. Я поднял со стола фонарь и