Узел - Олег Дмитриев

Таня прижала ладони ко рту. Я посмотрел на этот жест с кислым лицом. Потому что внутренне его полностью разделял. Но только вот толку в переживаниях не видел совершенно. Потому и начал, подтянув блокнот, черкать карандашом, говоря вслух.

— Из фактов: рано я полез на печку. Поездка наша позавчерашняя, песня эта старая, ночь… Слишком много было на вас с ним завязано. Наверное, потому и не попал я в 1916-й. Значит, надо выждать денёк-другой. Проветрить башку, ещё про прадедушку поговорить. Жалко, вещей его в доме нету. Подержал бы в руках, может…

— Погоди-ка… Забыла, Миш. Прости, забыла совсем! — всхлипнула она, и слёзы, только начавшие исчезать, потекли снова.

— Так, ну-ка хорош уже, Танюх! Ты, поди, лет за десять последних столько не плакала и не извинялась! Давай так: я тебя авансом, заранее, за всё простил. Тогда, когда на прабабкино предложение согласился. Так что прекращай виноватиться и давай к делу уже. Она хоть и говорила, что Время всегда есть, да что-то я пока не убеждён. Это, наверное, не с первой смертью приходит.

— На чердаке, она говорила, сундучок за третьей лагой спрятан. Там его «Георгий», крест. Он его на память оставил, больше у него не было ничего, самое дорогое отдал.

Я замер. И от того, что начал на автомате продумывать, как без ног попасть на чердак, и о том, что отдавать самое дорогое у нас в семье давно считалось нормальным. Жизнь, например.

— А чего такое «лага», Миш? — неуверенно переспросила Таня.

Глава 19

Второй дубль

— Лага? Это, Тань, бревно, которое от стены до стены идёт. Вон, глянь, — указал я на потолок. — Видишь брёвна? На них доски лежат потолочные. На досках утеплитель. Здесь, если я ничего не путаю, песок с опилками. Я давно там не был, наверху. Там, на чердаке, поверх утеплителя того ещё доски настелены, а на них другие брёвна лежат, подлиннее. Они стропила держат, на которых обрешётка и крыша сама.

Пояснение, может, было и кривоватым, но мозг совершенно точно был занят не тем, чтобы интерпретировать мои небогатые познания в деревянном домостроении. Он пытался понять, как мог ефрейтор царской армии отдать девушке боевой орден? Было ли тогда это подсудным делом? Солдатские «Георгии» были почётной наградой, а какое-то их количество, кажется, позволяло выбиться из крестьян в благородные. Но деталей память не выдавала.

Таня, словно почуяв или поняв, что с той стороны глаз Петли, будто примёрзших к тёсаным брёвнам старого потолка, шёл какой-то очень напряжённый мыслительный процесс, сидела молча, как мышка.

Так. Он оставил ей самое дорогое. Он, будучи не в том возрасте, чтоб допускать неуверенность в вопросе, откуда именно берутся дети, и как туда попадают, наверняка понимал больше, чем девчонка, хоть и выросшая в деревне, но явно без богатого или вообще какого бы то ни было опыта по амурной части. И по её физиологической составляющей в особенности. Скорее всего, Фаддей оставлял память. В надежде на то, что у него родится сын. Который, возможно, тоже станет воином, и расти будет, имея перед глазами память об отце, которого никогда не увидит. Память, которая будет доказывать, подтверждать, что папка был героем. А может, по тому кресту можно было и пенсион какой-нибудь выхлопотать в администрации? Или как оно тогда называлось? И те мысли, что нет-нет, да и проскакивали по пути сюда, при всём уважении к героической прабабке, отошли на задний план. Совсем сбрасывать их со счетов не давала вечная петелинская душность. Просто «поматросить» и с волевым лицом отчалить в закат со сдержанным «прости, родная — служба!» — это одно. Оставить боевой орден — совсем другое. А что, если он чувствовал, что не вернётся?

Пришли на память истории, слышанные от Иваныча. Подполковник, знаменитый своими байками на все случаи жизни, рассказывал не только смешные случаи. Потому что жизнь его состояла совсем не сплошь из них. И его слова о том, с какими лицами уходили иногда на задания его друзья, я запомнил. И то, каким был при этом его голос. И глаза. Перед которыми вставали чередой мёртвые солдаты и офицеры. Передававшие друзьям небогатые пожитки, письма родным, написанные ночами перед выходами. Возврата из которых не было. И они как-то это чувствовали.

— Тань, а про травмы и увечья, полученные во сне, чего говорили старики? — вспомнил я мысль, озарившую недавно на морозе, в сенях.

— Говорили, возможно проецирование телесного ущерба, нанесённого телу во время перехода, на исходное. Чего-то там психическое, я не поняла, Миш. Но, вроде как, ушибся там — а болит тут, — ответила она.

— Типа фантомной боли? Ноги нет, а она болит? — без особой уверенности уточнил я.

— Вот! Точно, это слово баба Фрося говорила! — закивала Таня.

Отлично. Просто замечательно. Радовало только то, что баба Дуня, погибшая от лучевой болезни, выглядела чересчур живой для проекции поражения смертельной дозы радиации. Я подумал — и стянул свитер, а за ним и футболку. Поймав себя на мысли, что ожидал увидеть её красной.

На плече обнаружился округлый шрам, которого там раньше не было. Посмотревшая по моей просьбе на спину Таня сперва ахнула, потом задышала часто, а потом подтвердила, что выходное отверстие тоже обнаружила. И не только его.

— На тебе же живого места нет, Миша, — выдохнула она. Но я как-то пропустил мимо ушей. Жив — и ладно. А что шкура стала сильнее рваной-штопаной — так мне трусы в журналах не рекламировать.

На груди и животе шрамы были больше. Незнакомый доктор явно вдумчиво искал внутри что-то важное. Скорее всего, мою жизнь. И, вполне возможно, даже нашёл бы. Если бы в этом варианте развития событий студент Михаил Петелин не умер. А потом через двадцать лет случайно ожил чёрт знает где, выспавшись на печке под свист медного чайника. Хотя какой там «выспавшись»…

— А говорили они про то, что эти фантомные боли проходят? Или могут пройти, хоть теоретически? — без особой надежды уточнил я.

— Да что ж за беда-то со мной, всё перепуталось в голове, — воскликнула Танюха и рванулась к своему рюкзачку. — Баба Фрося же говорила! Как я