Узел - Олег Дмитриев

Потолок. Близко. Сероватая ткань. Меня вжимает в диван, на котором я лежу. Вой двигателя.

— Держись, Миха, держись! Не вздумай сдохнуть! — я никогда не слышал у него такого голоса. И плачущим его никогда не видел. С трудом опускаю глаза. Моя красная футболка, бывшая недавно белой, перетянута криво лентами бинта. Под ними — мокрая чёрная футболка Кирюхи. Бинт тоже мокрый.

Поднимать глаза ещё труднее, чем опускать. Между сиденьями вижу уголок передней панели «Тройки». Над «крутилкой» печки часы. Квадрат со скруглёнными углами. Прямоугольные стрелки. У меня были такие же, кажется. Или будут? Время говорит мне, что мой лучший друг живёт уже десятую добавленную минуту. Или одиннадцатую. Не важно. Всё уже не важно. Он жив! И пусть сколько хочет орёт, чтоб я не смел подыхать. Я просто прикрою глаза на секундочку.

Темнота.

Глава 18

За что потянешь

— Держись, Миха, держись! Не вздумай сдохнуть!

Та же самая фраза, слово в слово. Но голос другой. И потолок другой. Тёмные тёсаные доски, широкие. Справа труба, чуть закопчённая под ними. Кажется, в прошлый раз тут покачивалась от волн тёплого воздуха старая паутина. Я смёл её веником, теперь чисто, ничего не качается. Кроме меня. Всё кружилось, даже лёжа. А вместо давящей глубоководной тишины — женский голос.

— Не смей умирать! Не смей!

Господи, как тяжко жить. Там один орёт, тут другая…

— Не вопи, Тань, голова раскалывается, — попросил я вежливо. И закашлялся неожиданно. Поднял руку, утёр губы. И увидел кровь.

— Не шевелись! Молчи! — она как-то умудрялась плакать и командовать одновременно. Талантливая. Я не стал спорить и заткнулся, прикрыв глаза. Ощущая во рту такую знакомую солоноватую горечь. Как это возможно? Автоматная пуля не может пролететь двадцать лет. Или может?

Левую руку кольнуло сперва в локтевом сгибе, а потом дважды в плечо, будто прививку делали. И чувство похожее — рука как задеревенела. Ну а как я хотел? Это ж декокты, инфузумы, отвары, напа́ры и прочие ведьмины штуки. Тут не то, что рука — ноги бы не отнялись. Вспомнилась та паника, не успевшая развернуться в том времени. Ещё с памятной поездки в горбольницу, когда Света первый раз выступила сразу и боевой подругой, и сестрой милосердия, и даже отчасти женой декабриста. Когда ты молод и силён, почти здоров, а вот ноги ходить отказываются, и ты не можешь угнаться по вытертому больничному линолеуму за старухой, что опирается при ходьбе на стойку капельницы. Тогда, помню, удивился странной мысли: на фоне окна в далёком торце тусклого коридора та бабка выглядела очень тревожно. Будто вместо железной штанги с флаконом физраствора сверху в руках у неё была коса. А я зачем-то очень старался её догнать.

Пальцы нащупали пульс под челюстью. Другие неожиданно грубо задрали верхнее веко. В глаз ударил яркий свет, заставляя зажмуриться и дёрнуть головой.

— Так, ладно, основное успели. Могло быть хуже, — сосредоточенно, уже почти без слёз в голосе проговорила мёртвая бывшая невеста лучшего друга.

— Дай трубу, Тань… Проверить… — просипел я.

— Лежи смирно, проверяльщик! Времени у нас полно, всё успеем. А если не успеем — заново начнём, — кажется, она хотела показаться более уверенной, чем была на самом деле.

— Я в гробу видал так заново начинать, — сообщил я предельно искренне.

— Я в гробу немногих видала. Но больше не хочу. Лежи смирно, через полчаса, когда все составы подействуют, поговорим.

— Да какие полчаса, Танюх⁈ Я, твою мать, зря там подыхал, что ли? Дай трубу, а то сам возьму!

— Лежи, я сказала! Час-два после обратного перехода ни говорить, ни шевелиться не рекомендуется, — упрямая какая ведьма попалась. Ну ладно, я и сам могу кого хочешь переупрямить.

С этой мыслью Миха Петля скинул левую руку с лежанки и рывком повернулся набок, планируя свесить ноги и спрыгнуть за печку. План, мягко говоря, пошёл прахом. Потому что рывком повернулись только торс и голова. Оказавшись на самом краю лежанки. И в соответствии с законами физики рухнули вниз. Прямо на стоявшую на приступочке Танюху.

Она, к чести сказать, не отскочила с визгом. Даже за свитер прихватила, пытаясь остановить не то меня, не то себя, не то земное притяжение. Но вечные законы были сильнее — на пол мы рухнули оба.

— Миша, что⁈

— Миша — всё, — буркнул я, чувствуя, как из рассечённой брови начинает сочиться кровь, будто на правый глаз наложили красный светофильтр.

— Что — всё⁈ — она пыталась выдернуть из-под меня ноги и одновременно заглянуть мне в глаза.

— Всё — всё, — сделать диалог более содержательным пока не получалось. А такие, лаконично-дебильные, мне никогда не нравились, ни в жизни, ни в кино. И я собрался. — Ноги не ходят, Танюх.

Странно, вот только что буквально эту же самую фразу я говорил Кирюхе. Всего десять минут разницы. И одна смерть.

— Не шевелись. Говори, что случилось там. Лёжа, медленно, — похоже, фирменная душность оказалась заразной. Таня говорила сухо и безэмоционально, будто не она только что рыдала. Вкалывая, правда, мне параллельно что-то из арсенала бабы Фроси. Судя по тому, как прояснилось в голове и перестало кружиться — что-то эффективное.

Я начал. С момента прихода в себя на «нашем» месте, на берегу Волги. Не прерываясь на пошипеть или поойкать, как бывало в книгах и кино, когда мёртвая ведьма обрабатывала мне рассечение на брови и лепила пластырь. Глухо, монотонно, скучно. Стараясь не выдать и не всколыхнуть снова в душе той бури, что вызвал Светин голос, её запах, мягкость её кожи и волос… Почти получалось. Таня сидела рядом, как каменный ангел на могиле.

Рассказал, что я всё-таки успел. Что Кирилл совершенно точно выжил. Что разобрался с каждым из трёх стрелков. А вот насчёт того, получилось ли у нас доехать до больнички, не знаю.

— Тань. Дай трубу, пожалуйста, — попросил я снова, когда пауза затянулась.

Каменный ангел моргнул, будто пытаясь узнать меня. И вскочил, скрывшись за печкой.

— Держи, Миш. А как… Как проверить? — голос прерывался. Наверное, я бы тоже не сразу придумал, как узнать, живы мама с папой или нет. Поэтому и поехал проверять своими глазами. Сейчас с «поехать» были определённые вопросы. Сейчас они были даже