Узел - Олег Дмитриев

— Бедный нашёлся, — фыркнула она. — Буржуй! Дом вон какой, фирма успешная!

— Ага, и не одна. И землицы нормально так. Но мы не слушать, как я хвастаюсь, сюда приехали.

— Это да, — вздохнула невеста, ставшая ведьмой. — Особо-то и нечего говорить. Они все трое в один голос твердили, что надо тот самый эмоциональный мост крепко-накрепко выстроить. И перед сном самым уже что-то из этой жизни отметить отдельно. Предмет, человека, место — не важно, что. Главное, чтоб к этому вернуться хотелось сильно.

— Ага. А ты зачем тогда? — у меня были, конечно, мысли на этот счёт, но хотелось подтвердить догадки. Хотя вру, совершенно не хотелось их такие подтверждать. Но пришлось.

— По-всякому может выйти. Баба Фрося дала с собой всяких декоктов, инфузумов, — она подняла на меня глаза, заметив или почувствовав удивление. — Ну да, она обычно по-латыни называла их, по старой привычке. Отвары, настои, напАры — целая аптека. На случай, если что-то не по плану пойдёт.

— Насколько не по плану, — на всякий случай уточнил я. Зная, твёрдо зная, что ответ мне совсем не понравится.

— Вообще не по плану, — вздохнула она. — У них случалось, что тот, кто перенёсся, погибал в том времени. Тогда в исходном его приходилось срочно реанимировать. Если опоздать или сделать что-то неверно — сознание погибало там. А тело оставалось тут.

— Дерьмово, — лаконично охарактеризовал я перспективу. Удивившись, что слово нашлось такое деликатное.

— Не говори, — ещё тяжелее вздохнула она. — У них школа была чем-то средним между медучилищем и спецкурсами КГБ. Такие, знаешь, учителя, которые технику безопасности на пальцах объясняют. На оторванных, в банке с формалином.

— Доходчиво, наверное? — предположил я.

— Ага. Наглядно. До боли. Я нагляделась там всякого, а наслушалась ещё больше. Страшные они люди, Миша. Но великие, конечно. Ты знал, что операция «Тайфун» в сорок первом провалилась из-за того, что эти трое и их группы побывали на крупнейших складах ГСМ?

Наверное, если бы я мог видеть себя со стороны, то узнал о себе много нового. Даже изнутри ощущалось, что глаза вот-вот выпадут.

— Мёд, воск и вино. И ещё какие-то штуки, баба Фрося до сих пор не рассказывает, но гордится сверх меры, конечно. В бочки с цистернами добавляли. По осени всё нормально шло у фрицев, а когда морозец за минус двадцать вдарил — встала железная машина Вермахта. Вклинило её намертво.

Я покрутил шеей и даже потёр её сзади. Не помогло. Кровь будто столпилась в затылке, стуча там колоколом. Набатом, торжественным малиновым звоном в честь победы советских диверсантов над немецкими оккупантами. Мёда и вина над дизелем и керосином.

— А с Медведевым и Стариновым чего они устраивали в тылу? Дед Володя как-то разговорился — я думала, и впрямь спятил. Но судя по тому, как его сурово обрывала баба Дуня — чистую правду говорил. За которую, наверное, до сих пор к стенке встать «за здрасьте». Это же он придумал, как тогдашние химические детонаторы доработать, чтобы время взрыва с точностью до секунд можно было рассчитать. Представляешь, какая паника была у фашистов, когда на ровном месте, в глубоком тылу, где ни военных, ни партизан, вдруг разом взлетает на воздух огромный железнодорожный узел? Сотни тонн топлива и снарядов, бах — и нету.

Это, кстати, вполне успешно определяло мою связь с реальностью, наверное. Бах — и нету.

— Я, Миш, их слушала и запоминала всё так, как в школе не запоминала. Конспекты вела, веришь? — она подняла глаза на меня. И опустила обратно, к чашке. Видимо, фасад Михаила Петелина ответа на вопрос не выдал. Как и то, что крылось за тем фасадом.

— Ну да… Короче, если их лексикон использовать, моя задача: поддержание жизнеобеспечения телесной оболочки переносимого для обеспечения своевременного и безопасного возврата в случае форс-мажора, — фраза, тяжёлая и будто бы твёрдая, как сталь, как броня наших быстрых танков, звучала весомо. И угрожающе. Но убедительно.

— Ладно, Тань. Хорош жути нагонять, а то я так не усну, — всосав весь оставшийся чай, выговорил-таки я почти человеческим голосом. — Я понимаю, что ты долго в том монастыре училась тайнам кунг-фу. Но давай как-то лучше потом, наверное, расскажешь об этом, а? Или никогда, к примеру?

Наверное, это получилось жалобно. Потому что она только что не ладонями рот закрыла. Но тут же спохватилась:

— Так, ну-ка давай забывай все эти сказки! Тебе про прадедушку Фаддея надо думать! Ну-ка глянь!

И она резко махнула рукой в сторону стены между комнатой, где мы сидели за большим столом, и кухней. И я, как загипнотизированный, повернул голову. Да, видимо, и впрямь поднатаскалась в избушке у Яги, нахваталась от Кощея с Кикиморой болотной…

На стене, там, где оставались только светлые пятна на обоях под давно снятыми и увезёнными старыми фотографиями, висела одна. Как я со всей своей хвалёной петелинской внимательностью пропустил момент, когда она там появилась? Скрипнул стул, выпуская меня из-за стола. Прямоугольник бежевой или кремовой, желтоватой старой бумаги. Строгие углы рамки с вензелями внизу и вверху. В самом низу надпись: «Васильевскiй островъ, уголъ 7-й линiи и Средняго проспекта, д. № 50/30. И. Сдобновъ». И овал фото в центре. Не помню, как назывался этот эффект, когда края картинки растворялись на белом фоне, становясь прозрачными. Будто само Время размывало всё, что было вокруг этих двоих. Потому что это не имело никакого значения.

Солдат в гимнастёрке с Георгиевским крестом и медалью сидит на стуле, напряжённо глядя в объектив. Судя по лицу и воронику — переживший тяжкую болезнь или ранение, сильно исхудавший. Но в глазах какое-то невозможное тепло и вера. А рядом — она. Девушка в платье сестры милосердия. С искренней и яркой любовью во взгляде. С той, которая спасла воина. И с фамильным носиком «уточкой». Её рука лежит на погоне. Точно так же, как вчера вечером мимолётно коснулась ладонь Тани холодной перекладины креста на месте гибели моего лучшего друга. И любовь в глазах у них была очень похожая. Если не одинаковая.

Мы сидели за столом. Таня рассказывала о том, как за считанные месяцы до революции встретились и полюбили друг друга