Узел - Олег Дмитриев

— Вроде что-то помню… Но он не с вами же был? — уточнила она.

— Неа, не с нами. Но его тоже в третьем что ли году на Черкассы свезли. В детском гробу, взрослого. Машину ему подорвали, выгорели они с ней капитально.

Мы дождались, пока Лена и ещё одна девушка с ней уберут одни тарелки, выставят на стол другие и покинут нас до следующей перемены блюд. И Таня, совершенно как в тот раз, после бабкиной адовой бани, подхватила графинчик.

— Помянем…

Я присмотрелся внимательнее. Нет, она не была похожа на пьющую. Даже на увлекавшуюся сверх меры. Но в движениях сквозила привычка. Не та, с какой сворачивают крышки на посуде люди на пути к полной утрате человеческого лица, другая. Почему-то сразу пришёл на ум Иваныч, товарищ подполковник. Он алкашом в традиционном понимании этого слова, конечно, не был, но вот этот третий тост, у нас сегодня почему-то оказавшийся первым, часто выполнял точно так же, как Таня сейчас. А ещё вспомнился дед Володя, за прищуром которого таилось что-то такое, о чём не хотелось знать совершенно. И его шуточки про покойника-отца, про бабу Дуню и её кота, они все были ширмой. Декорацией, что должна была отделять очень страшное прошлое этого человека от настоящего всех остальных. Видеть это в Танюхе, которую я помнил смешливой и бойкой девчонкой, было страшно.

Мы поднялись по ступеньками на два пролёта. Тёмно-зелёное ковровое покрытие, лежавшее на ступенях и в коридоре, скрадывало звуки шагов, и я даже обернулся проверить, не один ли иду этим полутёмным коридором. Но Таня шла следом, неся в левой руке свой рюкзачок, с которым выбралась из леса. А в правой — ключ-карту, на которую смотрела с недоумением.

— Смотри, — показал я, — просто прикладываешь вот тут, над ручкой. Лампочка моргнёт зелёным — открыто.

Замок щёлкнул негромко, я повернул бронзовую трубку и открыл дверь.

— Вот тут, видишь? Карточку вставляешь — свет загорается в номере, — засунул я пластиковый прямоугольничек в специальный кармашек над выключателем.

Таня проделала те же движения со своей дверью и за ней.

— Спокойной ночи, Миш, — неуверенно сказала она из номера, не решаясь закрыть дверь.

— Доброй ночи, Тань, — кивнул я. — В шесть постучусь, позавтракаем и рванём.

— Хорошо, — донеслось из-за двери, которая закрывалась очень медленно.

Я принял душ и почистил зубы. Раз уж кому-то там было угодно сделать так, чтобы блага и удобства покинули нас, ну, или мы их, чуть позже — грех пренебрегать. Завтра, наверное, полдня будем гробиться по снегу на машине, потом ещё несколько часов ковылять от того места, где встанет на прикол Рома, до деревни. А там из удобств — только печка, почитай. Баня по-чёрному, холодный санузел в сенях. Нет уж, пока можно — буду наслаждаться всякой ерундой в виде фенов, белых махровых халатов и матрасов средней жесткости.

Сон навалился было, стоило занять горизонтальное положение. Даже одеялом накрыться не успел, как веки отяжелели настолько, что и не передать. Еле-еле дотянулся до выключателя у изголовья, порадовавшись, что тот, кто делал Жеке эти номера, был человеком ответственным. Бывало, в поездках приходилось встречать крайне оригинальные находки архитекторов и строителей гостиниц и отелей, вроде розеток в шкафах. Мысль об этом, наверное, должна была стать последней на сегодня. Но тут в дверь поскреблись. И сон отвалился быстрее, чем наваливался.

Спрашивать звонким высоким голосом «Кто тама?», стоя сбоку от двери, чтобы не шмальнули сквозь неё, показалось излишним, и я просто открыл. Хоть и нешироко.

— Не могу заснуть, Миш. Пустишь? — влажные волосы, халат, гостиничные одноразовые тапки. И отчаянная неловкость во взгляде.

— Проходи, конечно. Давай на кровать ложись, а я тут вон, на диванчике, — сказал я Тане, закрывая дверь за ней.

— Мне стыдно, Миш. Мне неудобно и стыдно, но я сама не знаю, что происходит. Страшно так, что сердце того и гляди выскочит. И стоит глаза закрыть — мёртвые… — шёпотом говорила она, стоя возле стандартного ложа формата кинг-сайз. Явно не решаясь лечь.

— С мёртвыми, Тань, спокойнее гораздо. Это с живыми — одни проблемы всю дорогу, — попробовал пошутить я. Вышло двусмысленно. — Ладно, одеял тут всё равно два, так что давай, ложись с одной стороны, а я с другой лягу.

Она как-то скованно кивнула, обошла кровать и сняла халат. Ещё скованнее, чем кивала. Под халатом оказалась длинная ночная рубашка. Хотя в голове почему-то промелькнуло определение «сорочка женская трикотажная». У мамы, кажется, была такая. Здесь же, в Бежецке, сорок почти лет назад. Такая же форма ворота, отделанного странного вида по нынешним временам кружевами, будто бы из тюля вырезанными. И рисунок из каких-то фиолетовых цветов. В таких вряд ли ходят на адюльтер. На электрофорез — пожалуйста. Но не более.

— Ложись, Тань, — сказал я, выключая свет снова. И забиваясь под одеяло так, будто снаружи вдруг началась лютая метель.

— Спасибо тебе, Петля. Ты не представляешь, какое, — долетел шёпот справа после того, как перестало шуршать другое одеяло с той стороны.

— Не на чем, Танюх, не на чем. Я скажу, когда пора будет благодарить. Пока рано, — ответил я.

— Он всегда говорил, что про таких друзей, как ты, только в книжках читал, — её голова легла мне на плечо, а рука оказалась на груди.

— Я вас люблю одинаково, и тебя, и его, Тань, — никогда бы не подумал, что голос может «сесть» ещё ниже, если и так говоришь шёпотом. Оказалось — снова казалось. Мог. Я чувствовал запах шампуня, гостиничного, каким мыл голову и сам. И ещё какой-то тонкий, еле слышный аромат. Напомнивший о тех днях, когда на берегу Волги, чуть ниже того места, где в неё впадала Тьма, загорали на пледах четверо. Две пары. Любивших друг друга.

То, что она спит, понял не сразу. Вспомнилось, как тяжелел Петька, когда я качал его маленького на ручках. То, вроде, хныкал и пробовал ворочаться, а тут — раз, и сопит спокойно, ровно, плавно. Только, кажется, тяжелее стал. Я всегда думал, что это из-за того, что руки уставали, если качать приходилось долго, особенно когда зубки резались.

Голова и рука Тани прижимали к матрасу средней жёсткости, как плита. Но ни шевелиться, ни поворачиваться, ни