Узел - Олег Дмитриев

Валяться на полу, а потом и на кровати, куда я, хмуро отгоняя Таню, дополз и забрался сам, было не то, чтобы страшно или противно, но как-то очень неприятно. Физически неприятно. В первый визит в родной дом после долгого отсутствия я разобрал двор, перекрыл крышу на нём и на бане. Попарился даже. В этот раз не мог даже до сортира в сенях дойти. И пусть туда пока не хотелось, но картинка Танюхи с ведром, возникшая перед глазами, ударила по самооценке будто ногой. В тяжёлом «Гриндере». Ниже пояса. Тут-то и выяснилось, что хорошо ходить на костылях я умею только тогда, когда могу опираться хотя бы на одну из ног. Это открытие тоже уверенности не добавило. Рухнув на пол под Танин вскрик, я отбил локоть, правый, тот же, что и перед смертью совсем недавно. И добил, кажется, самооценку. И предсказуемо разозлился. Монтажным скотчем примотал одну доску к ноге поверх штанов, зажав её верхний край подмышкой. Вторую взял поудобнее. Получилось чуть лучше — упал только возле печки. С третьего раза добрался до холодного туалета, где в первый, наверное, раз остро пожалел, что не курю. Был бы повод провести на морозе, пусть и не сильном, побольше времени. Но следом пришла мысль, что от того, что я не начал смолить в школе, не начал и отец. Поэтому живы и он, и мама. И начинать снова расхотелось.

После этого здравого рассуждения пришла и вторая мысль. О том, что всё и всегда определяет выбор. На перепутье между «остаться со Светой» и «спасти Кирилла» я выбрал друга. И умер. И вряд ли узнаю, что случилось бы, поступи я иначе. Потому что иначе я не поступил и не поступлю, даже если внезапно снова окажусь в том самом дне. В садике «Зайчик» у меня был выбор. В первой своей жизни я поступил так, как велел условный разум трёхлетнего мальчика: измазал другого дерьмом. Многие этим всю жизнь занимаются, хоть и уверяют, что их профессии подразумевают совершенно другое. Но взрослый Миха Петля в Мишуткином теле, разумеется, поступил по-другому. Потому что определяло его выбор не детское любопытство «а что будет, если…». А то, чему он научился и что усвоил за свои четыре десятка лет. И результатом стали четыре живых и здоровых человека, их семьи и дети. А результат, как папа говорил, это главное, штопаный рукав.

— Миш, ты в порядке? — из-за приоткрывшейся двери в дом раздался взволнованный голос Тани.

Ну да, засиделся на холодке. Проветрил мозги. Пора и в тепло.

— Нормально, Тань. Ставь чайник, обычный. Подумаем. Не помешает, — отозвался я. Приматывая доску обратно к ноге. Почувствовав с неописуемой радостью, что чуть выше колена затянул скотч слишком туго. То есть хотя бы на одной из ног чувствительность могла восстановиться.

Мы сидели за столом в горнице и молча пили чай с лицами, с какими совершенно точно чай не пьют.

— Расскажи, как было на самом деле, — глухо попросила дважды покойница.

— Когда? И с чем? А то я малость подзапутался, — рассеянно переспросил я.

— Тебя тогда не убили после него. Почему?

— Потому что я успел первым, — я присмотрелся к ней. Вряд ли она была готова обвинить меня в смерти Кирюхи прямо сейчас. Но давать ей время и возможность найти аргументы не хотелось. Я точно знал, что человек, задавшийся целью убедить себя в чём-либо, в любой бредятине, непременно преуспеет. И начнёт верить в неё. И других убеждать в своей правоте. А потом судить и карать тех, кто верит во что-то другое.

— Мы нашли бумаги. Случайно. Их у нас хотел забрать Бур и его «бурые». Тогда они только поднимались, но уже быстро. Мы документы решили не отдавать, хоть Стас и советовал скинуть их. Кирюха упёрся, хотел на хату вам сменять. Двухкомнатную, — я говорил медленно, делая равные промежутки между словами и фразами, как старый будильник между щелчками секундной стрелки.

У Тани снова показались слёзы на глазах, и она кивнула. Видимо, про двухкомнатную друг говорил не только нам.

— Потом его убили. Я видел материалы дела. Ментам это было не нужно. Мне — нужно. Я нашёл тех, кто стрелял. Потом того, кто дал им «калаши» и заказ. А потом и того, кто заказ сделал, самого Бура.

— И что? — выдохнула она.

— И всё, — не удивил я. И в подробности вдаваться тоже не стал. — Если вас с Кирюхой грохнули в горсаду через какое-то время, после того, как меня схоронили, то, видимо, у него хуже получилось искать. Или он к ментам не ходил. Не любил он их никогда.

Она кивнула. И слёзы, нависшие над ресницами, выкатились, не удержавшись.

— Наверное, если сейчас покопаться в новостях и выписках из реестров, можно будет найти, кто получил долю комбината. И кто обналичил векселя. Тех, кто их продал москвичам с дисконтом, как я тогда, найти не получится.

— А кому ты продал долю в комбинате? — я снова глянул на неё. Но Таня не искала правды и не пыталась поймать меня на несостыковках. Она и в самом деле просто спросила. Чтобы не молчать, глядя на то, как капают слёзы на столешницу.

— Я не продавал. Я поменялся. Со старшим Откатом, Катковым Сергеем Леонидовичем. Его сын стал совладельцем агентства. А мне достались здание на Советской, автосервис и земля.

— Кирюшка всегда говорил, что ты талант в части добазариться, — кивнула она снова. И ещё две слезы упали на стол. — А ещё говорил: «Если со мной что случится — держись Петли. Он не кинет, с ним не пропадёшь».

— А вот тут наплёл, выходит, — вздохнул я. Таня вскинула глаза, явно ожидая пояснений. — Мы ж только что померли с тобой оба, забыла, мать? Тебе хорошо, у тебя и справка есть, ну, то есть решение суда. А у меня, выходит, ни жены, ни сына, нихрена…

— Прости, Миш, — прошептала она.

— За что, Тань? — искренне удивился я. — Нам тут не плакать и извиняться надо, а в себя быстрее приходить да к прадеду лететь.

— Почему?

— Потому что если у меня не только ноги отнимутся, но и башка, то никто никуда больше не попадёт. И мы с